СЕКРЕТНЫЕ МАТЕРИАЛы
СЕНТЯБРЬ
СЕНТЯБРЬ
Симптом – Фантазм
Жак-Ален Миллер
Жак-Ален Миллер
Symptôme – Fantasme
Jacques-Alain Miller
Перевод с французского:
Виктория Ачилова, Александра Жаданова
Перечитано с французского:
Ирина Макарова
Jacques-Alain Miller
Перевод с французского:
Виктория Ачилова, Александра Жаданова
Перечитано с французского:
Ирина Макарова
Mon propos trouve un point de départ clinique dans un trait de phénoménologie immédiate: votre patient se plaint de son symptôme, en revanche il se plaît à son fantasme*1. Symptôme et fantasme trouvent à se répartir sur les deux versants du plaisir et du déplaisir. C'est au point que le sujet dispose du fantasme comme recours contre le symptôme.
Мое рассуждение находит клиническую отправную точку в одной черте непосредственной феноменологии: ваш пациент жалуется (se plaint)2 на свой симптом, тогда как он жалует (se plaît) свой фантазм*. Симптом и фантазм находят свое распределение по двум склонам удовольствия и неудовольствия. Настолько, что субъект располагает фантазмом как средством против симптома.
Le fantasme réussit là où le symptôme échoue/
Фантазм преуспевает там, где симптом терпит неудачу
Il y a une fonction consolatrice du fantasme. Ce n'est pas autrement qu'il a été introduit dans la psychanalyse, à savoir comme une production imaginaire à la disposition du sujet, sous le nom de rêve diurne. On se reportera aux Études sur l'hystérie et aux rêveries diurnes d'Anna O. qui constituent son théâtre privé – précisons qu'en revanche le rêve n'est pas un fantasme nocturne.
У фантазма есть утешительная функция. Именно так он и был введен в психоанализ, а именно как воображаемая продукция, находящаяся в распоряжении субъекта, под названием «грезы наяву». Следует обратиться к «Исследованиям истерии» и дневным грезам Анны О., которые составляют ее частный театр – уточним, что, напротив, сон не является ночным фантазмом.
Si on peut parler de consolation du fantasme, c’est que celui-ci est attenant à la consolation philosophique par excellence, celle de Diogène. Freud introduit précisément son texte «Un enfant est battu», son paradigme sur le fantasme, par la satisfaction masturbatoire. Le cynique verse cette satisfaction au compte du besoin, alors qu'elle est jouissance, jouissance phallique dans la mesure où elle fait l'impasse sur la jouissance de l'Autre, elle s'y refuse.
Если можно говорить об утешении (consolation) фантазма, то потому, что он примыкает к утешению философскому par excellence3, утешению Диогена. Фрейд вводит свой текст «Ребенка бьют», свою парадигму фантазма, именно через мастурбаторное удовлетворение. Киник4 (le cynique) зачисляет это удовлетворение (satisfaction) в разряд потребности, тогда как оно есть наслаждение (jouissance), наслаждение фаллическое, поскольку оно обходит стороной наслаждение Другого, оно ему отказывает.
Que le fantasme fasse plaisir, fasse du plaisir, alors que le symptôme fait déplaisir, ce n'est pas seulement un trait de phénoménologie immédiate, cela renvoie également à deux modalités de jouissance, qui s'opposent selon ce que votre patient vous en communique.
То, что фантазм доставляет удовольствие, производит удовольствие, тогда как симптом причиняет неудовольствие, – это не только черта непосредственной феноменологии; это отсылает также к двум модальностям наслаждения, которые противопоставляются друг другу в зависимости от того, что сообщает вам об этом ваш пациент.
Or une inversion s'y manifeste aussi bien: n'est-ce pas un trait constant de votre clinique quotidienne que le sujet, volontiers disert sur son symptôme, soit discret, voire réticent sur son fantasme? Prolixe sur ses rêves, amateur de ses lapsus comme autant de mots d'esprit, il peut faire ses délices de ses actes manqués – mais sur le fantasme: motus! Ainsi, avec une constance toute spéciale, l'obsessionnel est volontiers intarissable sur son inhibition. Il n'est pas le moins du monde inhibé à cet égard. Son inhibition, il vous l'exhibe, vous en imbibe. Son fantasme, par contre, il se le garde.
Однако здесь также проявляется обратное: разве не является постоянной чертой вашей повседневной клиники то, что субъект, который так охотно и много говорит о своем симптоме в отношении своего симптома, оказывается сдержанным или даже уклончивым касательно своего фантазма? Многословный о своих снах, любитель своих оговорок как острот, он может находить особое удовольствие в своих ошибочных действиях – но о фантазме: молчок! Так, с особым постоянством невротик навязчивости неистощим в речах о своем торможении (inhibition). Он нисколько не заторможен (inhibé) в этом отношении. Свое торможение он вам выставляет напоказ, пропитывает вас им. Свой фантазм, напротив, он держит при себе.
À prendre fantasme et symptôme comme deux références, on constate donc que le sujet s'y rapporte selon deux modes très distincts. Comment rendre compte de cette différence qui a un caractère très général? Je pose que la réticence sur le fantasme, le pudendum du fantasme, tient à la structure même de la névrose. Nous pouvons mettre en fonction la honte, la honte du sujet à l'endroit de son fantasme, bien qu'il y ait aussi une honte du symptôme, dont se nourrit la dépression (ce qui justifie Lacan de la situer comme lâcheté morale). Mais le fait est que le fantasme, dans lequel le sujet met du sien tout autrement que dans le symptôme (où il s'éprouve serf du signifiant), se présente comme singulièrement désaccordé par rapport aux valeurs dont le sujet fait profession. La raison en est simple: chez le névrosé, le contenu du fantasme est emprunté à une jouissance qui n'est pas la sienne, la jouissance perverse. La clinique offre de constants exemples de cette dysharmonie. Faut-il ici évoquer le fantasme masochiste de la féministe? Ou typifier le fantasme agressif de l'humaniste, de l'hommaniste?
Если взять фантазм и симптом в качестве двух отсылок, можно отметить, таким образом, что субъект относится к ним двумя совершенно разными способами. Как объяснить это различие, имеющее самый общий характер? Я полагаю, что уклончивость в отношении фантазма, постыдность (pudendum5) фантазма, обусловлена самой структурой невроза. Мы можем задействовать стыд как функцию, стыд субъекта перед своим фантазмом, хотя существует также и стыд симптома, которым питается депрессия (что оправдывает Лакана, когда он определяет ее как моральную трусость). Но дело в том, что фантазм, в который субъект вносит свой вклад совсем иначе, чем в симптом (где он ощущает себя рабом означающего), предстает в разительном несоответствии по отношению к ценностям, которые субъект исповедует. Причина проста: в неврозе содержание фантазма заимствовано из наслаждения, которое не является его собственным, – из перверсивного наслаждения. Клиника предоставляет постоянные примеры этого разлада. Стоит ли здесь упомянуть мазохистский фантазм феминистки? Или же представить в типичном виде агрессивный фантазм гуманиста (l’humaniste), [или точнее] гомманиста (l’hommaniste6)?
Le sujet est structuralement dérangé par son fantasme. Ce n'est pas qu'il ne sache qu'en faire, car dans la règle il en fait du plaisir, mais un plaisir qui ne s'arrange pas bien avec le reste. Le fantasme indexe le culmen pathologique du sujet. Il fonctionne comme appareil signifiant à attraper, à apprivoiser la jouissance. Le fantasme réussit là où le symptôme échoue, c'est-à-dire à soutirer du plaisir à la jouissance.
Субъект структурно расстроен своим фантазмом. Не то чтобы он не знал, что с ним делать, ибо, как правило, он извлекает из него удовольствие, но удовольствие, которое не очень хорошо ладит с остальным (le reste). Фантазм указывает на патологическую кульминацию субъекта. Он функционирует как означающий аппарат, схватывающий, приручающий наслаждение. Фантазм преуспевает там, где симптом проваливается, то есть в том, чтобы извлечь удовольствие из наслаждения.
Мое рассуждение находит клиническую отправную точку в одной черте непосредственной феноменологии: ваш пациент жалуется (se plaint)2 на свой симптом, тогда как он жалует (se plaît) свой фантазм*. Симптом и фантазм находят свое распределение по двум склонам удовольствия и неудовольствия. Настолько, что субъект располагает фантазмом как средством против симптома.
Le fantasme réussit là où le symptôme échoue/
Фантазм преуспевает там, где симптом терпит неудачу
Il y a une fonction consolatrice du fantasme. Ce n'est pas autrement qu'il a été introduit dans la psychanalyse, à savoir comme une production imaginaire à la disposition du sujet, sous le nom de rêve diurne. On se reportera aux Études sur l'hystérie et aux rêveries diurnes d'Anna O. qui constituent son théâtre privé – précisons qu'en revanche le rêve n'est pas un fantasme nocturne.
У фантазма есть утешительная функция. Именно так он и был введен в психоанализ, а именно как воображаемая продукция, находящаяся в распоряжении субъекта, под названием «грезы наяву». Следует обратиться к «Исследованиям истерии» и дневным грезам Анны О., которые составляют ее частный театр – уточним, что, напротив, сон не является ночным фантазмом.
Si on peut parler de consolation du fantasme, c’est que celui-ci est attenant à la consolation philosophique par excellence, celle de Diogène. Freud introduit précisément son texte «Un enfant est battu», son paradigme sur le fantasme, par la satisfaction masturbatoire. Le cynique verse cette satisfaction au compte du besoin, alors qu'elle est jouissance, jouissance phallique dans la mesure où elle fait l'impasse sur la jouissance de l'Autre, elle s'y refuse.
Если можно говорить об утешении (consolation) фантазма, то потому, что он примыкает к утешению философскому par excellence3, утешению Диогена. Фрейд вводит свой текст «Ребенка бьют», свою парадигму фантазма, именно через мастурбаторное удовлетворение. Киник4 (le cynique) зачисляет это удовлетворение (satisfaction) в разряд потребности, тогда как оно есть наслаждение (jouissance), наслаждение фаллическое, поскольку оно обходит стороной наслаждение Другого, оно ему отказывает.
Que le fantasme fasse plaisir, fasse du plaisir, alors que le symptôme fait déplaisir, ce n'est pas seulement un trait de phénoménologie immédiate, cela renvoie également à deux modalités de jouissance, qui s'opposent selon ce que votre patient vous en communique.
То, что фантазм доставляет удовольствие, производит удовольствие, тогда как симптом причиняет неудовольствие, – это не только черта непосредственной феноменологии; это отсылает также к двум модальностям наслаждения, которые противопоставляются друг другу в зависимости от того, что сообщает вам об этом ваш пациент.
Or une inversion s'y manifeste aussi bien: n'est-ce pas un trait constant de votre clinique quotidienne que le sujet, volontiers disert sur son symptôme, soit discret, voire réticent sur son fantasme? Prolixe sur ses rêves, amateur de ses lapsus comme autant de mots d'esprit, il peut faire ses délices de ses actes manqués – mais sur le fantasme: motus! Ainsi, avec une constance toute spéciale, l'obsessionnel est volontiers intarissable sur son inhibition. Il n'est pas le moins du monde inhibé à cet égard. Son inhibition, il vous l'exhibe, vous en imbibe. Son fantasme, par contre, il se le garde.
Однако здесь также проявляется обратное: разве не является постоянной чертой вашей повседневной клиники то, что субъект, который так охотно и много говорит о своем симптоме в отношении своего симптома, оказывается сдержанным или даже уклончивым касательно своего фантазма? Многословный о своих снах, любитель своих оговорок как острот, он может находить особое удовольствие в своих ошибочных действиях – но о фантазме: молчок! Так, с особым постоянством невротик навязчивости неистощим в речах о своем торможении (inhibition). Он нисколько не заторможен (inhibé) в этом отношении. Свое торможение он вам выставляет напоказ, пропитывает вас им. Свой фантазм, напротив, он держит при себе.
À prendre fantasme et symptôme comme deux références, on constate donc que le sujet s'y rapporte selon deux modes très distincts. Comment rendre compte de cette différence qui a un caractère très général? Je pose que la réticence sur le fantasme, le pudendum du fantasme, tient à la structure même de la névrose. Nous pouvons mettre en fonction la honte, la honte du sujet à l'endroit de son fantasme, bien qu'il y ait aussi une honte du symptôme, dont se nourrit la dépression (ce qui justifie Lacan de la situer comme lâcheté morale). Mais le fait est que le fantasme, dans lequel le sujet met du sien tout autrement que dans le symptôme (où il s'éprouve serf du signifiant), se présente comme singulièrement désaccordé par rapport aux valeurs dont le sujet fait profession. La raison en est simple: chez le névrosé, le contenu du fantasme est emprunté à une jouissance qui n'est pas la sienne, la jouissance perverse. La clinique offre de constants exemples de cette dysharmonie. Faut-il ici évoquer le fantasme masochiste de la féministe? Ou typifier le fantasme agressif de l'humaniste, de l'hommaniste?
Если взять фантазм и симптом в качестве двух отсылок, можно отметить, таким образом, что субъект относится к ним двумя совершенно разными способами. Как объяснить это различие, имеющее самый общий характер? Я полагаю, что уклончивость в отношении фантазма, постыдность (pudendum5) фантазма, обусловлена самой структурой невроза. Мы можем задействовать стыд как функцию, стыд субъекта перед своим фантазмом, хотя существует также и стыд симптома, которым питается депрессия (что оправдывает Лакана, когда он определяет ее как моральную трусость). Но дело в том, что фантазм, в который субъект вносит свой вклад совсем иначе, чем в симптом (где он ощущает себя рабом означающего), предстает в разительном несоответствии по отношению к ценностям, которые субъект исповедует. Причина проста: в неврозе содержание фантазма заимствовано из наслаждения, которое не является его собственным, – из перверсивного наслаждения. Клиника предоставляет постоянные примеры этого разлада. Стоит ли здесь упомянуть мазохистский фантазм феминистки? Или же представить в типичном виде агрессивный фантазм гуманиста (l’humaniste), [или точнее] гомманиста (l’hommaniste6)?
Le sujet est structuralement dérangé par son fantasme. Ce n'est pas qu'il ne sache qu'en faire, car dans la règle il en fait du plaisir, mais un plaisir qui ne s'arrange pas bien avec le reste. Le fantasme indexe le culmen pathologique du sujet. Il fonctionne comme appareil signifiant à attraper, à apprivoiser la jouissance. Le fantasme réussit là où le symptôme échoue, c'est-à-dire à soutirer du plaisir à la jouissance.
Субъект структурно расстроен своим фантазмом. Не то чтобы он не знал, что с ним делать, ибо, как правило, он извлекает из него удовольствие, но удовольствие, которое не очень хорошо ладит с остальным (le reste). Фантазм указывает на патологическую кульминацию субъекта. Он функционирует как означающий аппарат, схватывающий, приручающий наслаждение. Фантазм преуспевает там, где симптом проваливается, то есть в том, чтобы извлечь удовольствие из наслаждения.
Une phrase soustraite à l'interprétation/
Фраза, изъятая из интерпретации
J'ai parlé du fantasme comme d'un appareil signifiant. Freud nous le présente comme une phrase et le décompose en trois temps selon des transformations grammaticales. Lacan, lui, a porté l'accent, non sur la grammaire, mais sur la logique du fantasme, et cela reste d'ailleurs à éclaircir.
Я говорил о фантазме как об означающем аппарате. Фрейд представляет его нам как фразу и разлагает ее на три такта согласно грамматическим преобразованиям. Лакан же перенес акцент не на грамматику, а на логику фантазма (logique du fantasme), и это, впрочем, еще предстоит прояснить.
Considérons ce versant signifiant. De toute façon, comme pour le rêve, vous en avez connaissance en tant que signifiant par ce que le patient vous en communique. On ne peut même pas dire que le fantasme est structuré comme une phrase, puisque, si nous suivons Freud, c'est une phrase. Pourtant, le fantasme est à part dans la trame de la névrose. Freud le constate, et la validité de cette remarque s'éprouve dans la pratique. Quelle implication a la réticence à communiquer le fantasme, dont je pars comme d'une donnée clinique? Qu'à la différence de son symptôme, le sujet le soustrait à l'interprétation.
Рассмотрим эту означающую сторону. В любом случае, как и в отношении сновидения, вы имеете о нём знание как об означающем благодаря тому, что пациент вам о нём сообщает. Нельзя даже сказать, что фантазм структурирован как фраза, поскольку, если следовать за Фрейдом, он и есть фраза. Однако фантазм обособлен от ткани невроза. Фрейд это констатирует, и обоснованность этого замечания проверяется на практике. Какое следствие имеет уклончивость в сообщении фантазма, из которой я исхожу как из данных клиники? То, что, в отличие от своего симптома, субъект изымает его [фантазм] из интерпретации.
Sur cette voie, le clivage du symptôme et du fantasme apparaît comme un effet du discours analytique. Que disons-nous quand nous affirmons que la parole analysante prend le tour de la demande? Que nous y répondions exclusivement sur le versant de l'interprétation donne une indication: la demande en psychanalyse est en premier lieu demande d'interprétation – demande de signifiant. Que l'analyste ait à fournir ce signifiant prête au fantasme de nourrissage, mais par des mamelles signifiantes. Le fantasme fait butée en l'occurrence, car il n'est pas offert à l'interprétation, d'abord parce que l'on commence par le taire.
На этом пути раскол симптома и фантазма возникает как эффект аналитического дискурса. Что мы говорим, когда утверждаем, что речь анализанта обращается в требование? То, что мы отвечаем на нее исключительно со стороны интерпретации, дает нам указание: требование в психоанализе является прежде всего требованием интерпретации – требованием означающего. То, что аналитик должен предоставить это означающее, придает фантазму характер вскармливания, но с помощью означающих грудей. В данном случае фантазм наталкивается на препятствие, так как он не предлагается интерпретации – главным образом потому, что о нем с самого начала умалчивают.
Ce n’est pas tout. Reportez-vous au paradigme freudien: il y a traitement du fantasme, mais, à mon sens, rien qui soit de l’ordre de l’interprétation. Il y a reconstruction, ce qui est fort différent. Est-ce à dire que métaphore et métonymie ne sont point présentes, agissantes, dans le fantasme? Certes pas, mais les lois du langage ne touchent pas à ce qui du fantasme est fondamental.
Это еще не все. Обратитесь к фрейдовской парадигме: есть лечение фантазма, но, на мой взгляд, в ней нет ничего такого, что было бы в порядке интерпретации. Существует реконструкция, что совершенно иное. Означает ли это, что метафора и метонимия не присутствуют, не действуют в фантазме? Разумеется нет, но законы языка не затрагивают того, что в фантазме является фундаментальным.
Le fantasme apparaît comme intouché par la mutation signifiante apportée par l’interprétation. D’où son statut de résidu dans notre pratique, et sa définition opératoire: le fantasme est ce qui, du signifiant, se décante du symptôme par l’effet de l’interprétation. La direction de la cure, telle que nous l’entendons, exige le repérage exact de la répartition du symptôme et du fantasme – plus exactement de la dynamique du symptôme et de la statique du fantasme. L’expérience analytique se traduit par l’obtention, la construction d’un fantasme toujours plus pur. Sa polymorphie imaginaire est susceptible de se réduire jusqu’à la phrase qui le soutient et qui mérite d’être ici appelée le roc du symbolique. Si le fantasme appartient à la dimension que nous avons appris de Lacan à reconnaître comme celle du symbolique, c’est au symbolique comme réel. Voilà qui explique que Lacan ait pu identifier la phrase du fantasme à l’axiome. À croire que tout s’interprète, l’analyste ne peut rencontrer le fantasme que comme un cul-de-sac. C’est ce qui fait, dans l’analyse, la difficulté de l’abord du fantasme: formation symbolique, il occupe la place du réel.
Фантазм предстает как не затронутый означающей мутацией, привнесенной интерпретацией. Отсюда и его статус остатка (statut de résidu) в нашей практике, и его операционное определение (et sa définition opératoire): фантазм это то, что от означающего выпадает в осадок (se décante) из симптома как эффект интерпретации. Направление лечения, как мы его понимаем, требует точной разметки распределения симптома и фантазма – точнее динамики симптома и статики фантазма. Аналитический опыт выражается в получении, в конструировании фантазма, который становится все более чистым. Его воображаемый полиморфизм (Sa polymorphie imaginaire) может быть сведен к фразе (la phrase), которая его поддерживает и которую здесь уместно назвать скалой символического (roc du symbolique). Если фантазм принадлежит к измерению, которое мы, благодаря Лакану, научились распознавать как измерение символического, то это символическое как реальное. Вот что объясняет, почему Лакан смог отождествить фразу фантазма с аксиомой. Склоняясь к тому, что все поддается интерпретации, аналитик может столкнуться с фантазмом не иначе как с тупиком (un cul-de-sac). Именно это создает в анализе трудность подступа к фантазму: будучи символическим образованием, он занимает место реального.
Mais il occupe cette place selon une modalité singulière, qui contraste là encore avec celle du symptôme. Tandis que, pour le sujet, le symptôme a le caractère (tout aussi phénoménologiquement immédiat) d’une opacité subjective, le fantasme a un caractère de transparence subjective. À quoi tient sa lisibilité? À ce qu’il exclut la représentation du sujet – absence sensible dans le paradigme freudien, énoncé dans une phrase impersonnelle. Sans doute le sujet peut-il être présent sur le théâtre imaginaire, mais il ne se produit pas dans le fantasme comme effet de signifiant, ainsi que le montre l’absence d’équivoque qui caractérise la phrase freudienne paradigmatique. C’est ce qui vaut au fantasme le nom lacanien d’axiome.
Но занимает он это место согласно сингулярной модальности (modalité singulière), которая и здесь контрастирует с модальностью симптома. В то время как для субъекта симптом обладает характером (столь же феноменологически непосредственным) субъективной непроницаемости, фантазм обладает характером субъективной прозрачности. Чем обусловлена его читаемость? Тем, что он исключает репрезентацию субъекта – отсутствие, ощутимое во фрейдовской парадигме, высказывание в безличной фразе. Разумеется, субъект может присутствовать в воображаемом театре, но он не производится (mais il ne se produit pas) в фантазме как эффект означающего, о чем свидетельствует отсутствие двусмысленности, характеризующее парадигматическую фрейдовскую фразу. Именно это и обеспечивает фантазму лакановское имя – аксиома.
N’est-ce pas le moment d’indiquer que c’est précisément sa position en impasse par rapport à l’interprétation qui fait du fantasme le lieu où se décide, où se joue la passe?
Не настал ли момент указать, что именно его положение в тупике по отношению к интерпретации делает фантазм тем местом, где решается, где разыгрывается переход (la passe)?
Vacillation, traversée/
Колебание, пересечение
Le symptôme est en lui-même appel à l’interprétation. Il se complète «naturellement» du sujet du savoir supposé, il s’abouche à l’interprétant. Dans la voie que lui offre l’expérience analytique, le symptôme (se) précipite, pour reprendre le terme que j’ai introduit il y a quelques mois. Le fantasme, lui, ne fait pas appel. Symptôme et fantasme n’ont donc pas le même rapport à l’Autre. Plus précisément, le fantasme n’est pas le corrélat de l’Autre comme lieu du signifiant. Il est articulé, non pas à l’Autre, supposé complet, du signifiant, mais à l’Autre barré; non pas au savoir supposé, mais à sa désupposition. Il est foncièrement articulé au désir de l’Autre. La réticence à l’endroit du fantasme trouve ici sa raison structurale. Et ce, au point que Lacan a pu donner une fois pour clé de son abord du fantasme que celui-ci est le fantasme de l’Autre (à entendre comme: de l’Autre barré). Par là, le fantasme trouve sa fonction fondamentale, à savoir celle qui est disposée en couverture du désir de l’Autre.
Симптом сам по себе есть призыв к интерпретации. Он «естественным образом» дополняется субъектом предполагаемого знания, примыкает к интерпретанту. На пути, который предлагает ему аналитический опыт, симптом стремится ((se) précipite), если воспользоваться термином, который я ввел несколько месяцев назад. Фантазм же, со своей стороны, не взывает (ne fait pas appel). Следовательно, симптом и фантазм не имеют одного и того же отношения к Другому. Точнее, фантазм не является коррелятом Другого как места означающего (Autre comme lieu du signifiant). Он артикулирован (articulé) не с Другим, предполагаемым полным (supposé complet), означающего, но с Другим перечеркнутым (Autre barré); не с предполагаемым знанием (savoir supposé), но с его десуппозицией7/раз-предполаганием (désupposition). Он он коренным образом (foncièrement) сочленен с желанием Другого (désir de l’Autre). Уклончивость (réticence) в отношении фантазма находит здесь свое структурное основание. И это до такой степени, что Лакан однажды дал в качестве ключа к своему подходу к фантазму следующее: фантазм – это фантазм Другого (fantasme de l’Autre) (и это следует понимать как: Другого перечеркнутого). Благодаря этому фантазм обретает свою фундаментальную функцию (fonction fondamentale), а именно функцию, устроенную как прикрытие (couverture) желания Другого.
Ainsi, ce qui se présente comme le résidu de l'opération signifiante de l'analyse est ce qui fait réalité pour le sujet, ce qui équivaut à sa règle de vie, si je puis dire, ce qui conditionne pour lui la possibilité même de la signification. Le fantasme rend raison de ce qui se manifeste comme comportement du sujet, comme on le voit à suivre Lacan quand il étudie les différents modes selon lesquels le sujet couvre le désir de l'Autre et l'angoisse qu'il suscite. La phobie y substitue la peur. La dite séduction de l'hystérique n'est pas autre chose que la tentative de creuser un manque dans un Autre supposé entier (c'est-à-dire sans désir) – d'où son style de dérobade. L'obsessionnel s'active pour sa part à consolider l'Autre-réglo.
Таким образом, то, что предстает как остаток (résidu) означающей операции анализа, есть то, что составляет реальность для субъекта, что равнозначно его правилу жизни (règle de vie), если можно так выразиться, что обусловливает для него саму возможность значения (signification). Фантазм объясняет причину (rend raison) того, что проявляется как поведение субъекта, как это видно, если следовать за Лаканом, когда он изучает различные модусы, посредством которых субъект прикрывает (couvre) желание Другого и тревогу (angoisse), которую оно вызывает. Фобия подставляет на его место страх (peur). Так называемое соблазнение истерички есть не что иное, как попытка проделать нехватку в Другом, предполагаемом цельным (то есть без желания) – отсюда ее стиль увертывания (dérobade). Невротик навязчивости, со своей стороны, усердствует в том, чтобы упрочить Другого-правильного (l’Autre-réglo8).
Où situer dès lors la traversée du fantasme? Traverser le fantasme signifie remonter vers ce qui supporte sa scénographie ou sa phraséologie, à savoir le manque de l'Autre. Ce vecteur, vérifiez-le, ne figure pas sur le graphe de Lacan, qui indique un sens unique de S(Ⱥ) vers ($◇a). Cette remontée à contresens vers ce qu'il y a derrière — c'est-à-dire rien, rien ou le désir de l'Autre – se traduit pour le sujet par une déflation, qui peut prendre la tournure de la dépression comme celle de l'allégement de type maniaque: d'où le style de la traversée du fantasme, qualifié par Lacan de maniaco-dépressif.
Где же тогда следует расположить пересечение фантазма? Пересечь фантазм означает подняться обратно к тому, что поддерживает его сценографию или фразеологию, а именно – к нехватке Другого. Этот вектор, проверьте, не фигурирует на графе Лакана, который указывает однонаправленное движение от S(Ⱥ) к ($◇a). Это движение в обратном направлении к тому, что находится позади – то есть ничто, ничто или желание Другого – оборачивается для субъекта дефляцией (déflation), которая может принимать форму депрессии, равно как и облегчения маниакального типа: отсюда стиль пересечения фантазма, квалифицированный Лаканом как маниакально-депрессивный.
On a cru parfois que la fin de l'analyse se confondait avec un «moment psychotique»: c'est confondre l'inexistence de l'Autre avec la forclusion du Nom-du-Père, Ⱥ avec P₀.
Иногда полагали, что конец анализа совпадает с «психотическим моментом»: это значит смешивать (confondre) несуществование Другого с форклюзией Имени-Отца, Ⱥ с P₀.
Pour terminer, j'articulerai ce que j'appellerai une séquence-type. L'expérience clinique permet en effet de dégager des successions réglées d'effets constants. Une clinique de séquences-types est élaborable et transmissible. Tout gain à l'endroit du symptôme (premier temps), tout gain signifiant, tout gain interprétatif, se traduit dans la règle par une émergence fantasmatique (second temps) où se pose (troisième temps) la question de l'Autre, de son désir, voire de l'angoisse qu'elle suscite, de sa jouissance. En ce point, la poursuite de son analyse est toujours en suspens pour l'analysant. Ce n'est pas simplement qu'ayant obtenu un gain sur le symptôme le sujet soit tenté de prendre son bénéfice. La question insiste d'un Que me veut-il, au-delà de mon bien? Freud a abordé cette question comme en raccourci, çà et là, à partir du masochisme primordial.
В заключение я сформулирую то, что назову типовой последовательностью (séquence-type). Клинический опыт позволяет действительно выделить упорядоченные последовательности постоянных эффектов. Клиника типовых последовательностей может быть разработана и передана. Любой выигрыш (gain) в отношении симптома (первое время), любой выигрыш в плане означающего (gain signifiant), любой интерпретативный выигрыш оборачивается, как правило, возникновением фантазма (второе время), где ставится (третье время) вопрос о Другом, о его желании, или даже о тревоге, которую этот вопрос вызывает, о его наслаждении. В этой точке продолжение его анализа всегда остается под вопросом для анализируемого. Дело не только в том, что, добившись выигрыша в отношении симптома, субъект испытывает соблазн удовлетвориться достигнутым. Вопрос настаивает: Чего он от меня хочет, по ту сторону моего блага? Фрейд подступал к этому вопросу как бы в сокращенном виде/ вскользь, там и сям, исходя из первичного мазохизма.
Autrement dit, toute levée de symptôme impliquant un manque à jouir, le sujet se reporte alors au recours qu’il trouve dans le fantasme. C’est pourquoi, dans la règle, tout gain sur le symptôme induit une vacillation du rapport que le sujet entretient avec l’Autre, à formuler d’un Qu’est-ce que je fais ici? qui traduit le soupçon, intolérable au névrosé, qu’il pourrait n’être là que l’instrument de la jouissance de l’Autre.
Иными словами, всякое снятие (levée) симптома, влекущее недостаток наслаждения (manque à jouir), и субъект тогда обращается к тому прибежищу, которое он находит в фантазме. Вот почему, как правило, любой выигрыш (gain) в отношении симптома индуцирует/ вызывает (induit) колебание (vacillation) того отношения, которое субъект поддерживает с Другим, — отношение, формулируемое вопросом «Что я здесь делаю?» (Qu’est-ce que je fais ici), вопрос, выражающий подозрение, невыносимое для невротика, что он может быть здесь лишь инструментом наслаждения Другого.
On aperçoit dans cette perspective comment il se fait que le désir de l’analyste puisse donner l’issue de la cure du névrosé. Ce n’est pas dire que le pervers en est plus proche de structure. Car le désir de l’analyste – Lacan n’a jamais parlé du fantasme de l’analyste – serait précisément le désir sans fantasme. Ces considérations ouvrent sur un au-delà de la thérapie, un au-delà de la clinique stricto sensu, pour autant que la clinique se farde du symptôme.
В этой перспективе становится понятно, каким образом желание аналитика может дать исход лечению невротика. Это не означает, что перверт структурно ближе к этому исходу. Ибо желание аналитика – Лакан никогда не говорил о фантазме аналитика – было бы, собственно, желанием без фантазма. Эти соображения открывают измерение к по ту сторону терапии (ouvrent sur un au-delà de la thérapie), к по ту сторону клиники в строгом смысле, поскольку клиника приукрашивает9 себя симптомом (se farde du symptôme).
En définitive, dans la psychanalyse, pas de clinique sans éthique.
В конечном счете, в психоанализе нет клиники без этики.
***
Au cours de la discussion qui a suivi son intervention, J.-A. Miller a notamment apporté les commentaires suivants.
В ходе дискуссии, последовавшей за его выступлением, Ж.-А. Миллер добавил, в частности, следующие комментарии.
L’impasse sur l’Autre. La masturbation, Lacan l’appelle aussi bien la jouissance de l’idiot. Non pas que ça rende bête les petits enfants, mais c’est la jouissance qui, de façon manifeste, se passe de l’Autre. Tout le monde peut comprendre cela, même sans le concept lacanien de l’Autre. Comment situer cette satisfaction? On peut la dire de besoin pour marquer de quelle façon le désir n’y serait pas impliqué. Voilà pourquoi elle peut être inscrite dans une ascèse, une sagesse, comme l’indique la référence à Diogène. Cette pratique peut être inscrite dans une sagesse justement parce qu’elle apprendrait à faire l’impasse et sur le désir et sur l’Autre. Il faut tenir compte de ce qu’elle s’inscrit comme un plaisir – c’est une donnée. Il faut aussi tenir compte du fait que, sans forcément savoir ce que nous faisons, nous y impliquons la jouissance, la jouissance phallique.
Тупик в отношении Другого. Мастурбацию Лакан называет также наслаждением (jouissance) идиота. Не потому, что она делает маленьких детей глупыми, но потому что это наслаждение, которое явным образом обходится без Другого. Это может понять каждый, даже без лакановского понятия Другого. Как локализовать это удовлетворение? Его можно назвать удовлетворением потребности, чтобы отметить, каким образом желание не было бы в него вовлечено. Вот почему оно может быть вписано в аскезу, в мудрость, как указывает отсылка к Диогену. Эта практика может быть вписана в мудрость именно потому, что она учила бы обходить (faire l’impasse sur) и желание, и Другого. Необходимо учитывать, что она вписывается как удовольствие – это данность. Также нужно учитывать тот факт, что, не обязательно зная, что мы делаем, мы вовлекаем в нее наслаждение, фаллическое наслаждение (la jouissance phallique).
La première difficulté est que la jouissance, ça ne fait pas plaisir. Il faut tout de même un appareil signifiant bien complexe pour tamponner cette antinomie. À cet égard, la jouissance est nettement plus reconnaissable dans le symptôme, tandis qu’elle n’est pas de premier plan dans le fantasme, instrument pour obtenir une satisfaction, un plaisir. De même qu’une petite construction est nécessaire pour retrouver – au fameux temps 2 – le sujet dans la formulation impersonnelle du fantasme par Freud, une petite construction est nécessaire pour y retrouver la place de la jouissance – l’objet a n’y est pas situable de prime abord. Cela doit être ponctué, car ce n’est pas du tout dans l’énoncé, ni au premier plan.
Первая трудность состоит в том, что наслаждение не доставляет удовольствия. Необходим все же достаточно сложный означающий аппарат (un appareil signifiant), чтобы сгладить эту антиномию (tamponner cette antinomie). В этом отношении наслаждение гораздо более узнаваемо в симптоме, тогда как в фантазме – инструменте для получения удовлетворения, удовольствия – оно не находится на переднем плане. Подобно тому, как необходима небольшая конструкция, чтобы – на знаменитом втором времени10 – обнаружить субъекта в безличной формулировке фантазма у Фрейда, необходима небольшая конструкция, чтобы обнаружить там место наслаждения – объект а не локализуется там с первого взгляда. Это следует подчеркнуть, потому что его [объекта а] нет ни в высказывании, ни на переднем плане.
On peut dire – même s’il ne s’agit encore que d’une phénoménologie fruste – que la jouissance coordonnée au fantasme fait l’impasse sur l’Autre.
Можно сказать – даже если речь идет всего лишь о грубой феноменологии – что наслаждение, скоординированное с фантазмом, обходит (fait l’impasse sur) Другого.
Moment de passe et moment psychotique. On a pu s’amuser à faire du moment de passe un moment psychotique, parce qu’on cherchait comment parler de la découverte isolée par Lacan avec le terme de l’Autre barré. On a confondu l’absence de l’Autre et de son désir, la forclusion du Nom-du-Père et le manque dans l’Autre. Il s’agit évidemment d’un autre type de manque dans l’Autre. Si nous avons longtemps pratiqué la topologie, il serait bon de poursuivre afin d’apprendre qu’il y a différents types de trous. Il n’y a aucune raison d’aligner tous les trous de l’Autre avec celui de la forclusion.
Момент пасса (de passe) и психотический момент. Можно было позабавиться, превращая момент пасса (de passe) в психотический момент, потому что искали, как говорить об открытии, выделенном Лаканом с помощью термина «Другой-перечеркнутый». Смешали отсутствие Другого и его желания, форклюзию Имени-Отца (la forclusion du Nom-du-Père) и нехватку в Другом. Речь здесь, очевидно, о другом типе нехватки в Другом. Если мы долгое время практиковали топологию, было бы хорошо продолжить, чтобы узнать, что существуют разные типы дыр. Нет никаких оснований выстраивать все дыры Другого в один ряд с дырой форклюзии.
Fantasme et désir de l’analyste. Lacan n’a certainement pas parlé du fantasme de l’analyste comme il a parlé du désir de l’analyste. Il a bien sûr parlé des élucubrations des psychanalystes, des idées qui pouvaient leur traverser le ciboulot, mais il n’a pas du tout considéré qu’il y avait un fantasme typique de l’analyste. Au contraire, on peut parler d’un réglage du désir, si je puis dire, professionnel, mais il est plutôt caractérisé par le fait qu’il n’est pas englué par le fantasme du sujet qui est le support de cette activité. Cet allégement du désir par rapport au fantasme, une distance, une certaine perspective prise sur son fantasme, est même ce qui est supposé lui permettre d’accueillir, de donner place, de donner lieu au fantasme d’un autre, et de se construire à cette place qu’il laisse vide.
Фантазм и желание аналитика. Лакан, разумеется, не говорил о фантазме аналитика так, как он говорил о желании аналитика. Он, безусловно, говорил об измышлениях/ выдумках (élucubrations) психоаналитиков, об идеях, которые могли приходить им в голову, но он отнюдь не считал, что существует какой-то типичный фантазм аналитика. Напротив, можно говорить о настройке желания (réglage du désir), если можно так выразиться, профессионального, но оно характеризуется скорее тем фактом, что оно не увязает (n’est pas englué) в фантазме субъекта, который служит опорой этой деятельности. Это облегчение желания (allégement du désir) по отношению к фантазму, дистанция, некий взгляд со стороны на свой фантазм – это даже то, что, как предполагается, позволяет ему принимать, предоставлять место, давать место фантазму другого и выстраивать себя на этом месте, которое он оставляет пустым.
Fixité du fantasme et dialectique du désir. Je n’ai pas été très précis concernant l’articulation du fantasme et de l’Autre barré, mais j’ai cependant employé le nom que Lacan lui donne, celui de couverture. Le fantasme couvre le désir de l’Autre et l’angoisse qu’il suscite chez le sujet. S’il ne s’agit aucunement d’une formule définitive (et Lacan ne l’a pas considérée comme telle), c’est néanmoins une approche très suggestive et fidèle à la clinique. Elle met en valeur que nous connaissons l’articulation du symptôme à l’Autre comme sujet supposé savoir, alors que le fantasme ne lui est pas articulé. J’ai risqué beaucoup de formules en peu de temps, je crois qu’on peut aller jusqu’à dire que le fantasme n’est pas articulé au sujet supposé savoir. L’analyste – dit Lacan – est obligé de reconnaître que, dans une large mesure, ces fantasmes restent à part du reste du contenu d’une névrose, et ne trouvent pas de place dans sa structure. Il ajoute: mais des sentiments de cet ordre, je le sais d’expérience, ne sont que trop facilement mis de côté. Cela me semble un point absolument décisif dans la pratique.
Фиксированность фантазма и диалектика желания. Я не был очень точен относительно сочленения фантазма (l’articulation du fantasme) и Другого-перечеркнутого, но я все же употребил имя, которое Лакан ему дает, — прикрытие (couverture). Фантазм прикрывает желание Другого и тревогу, которую оно вызывает у субъекта. Если это отнюдь не окончательная формула (и Лакан не считал ее таковой), то тем не менее это весьма выразительный подход, верный клинике. Он подчеркивает, что нам известна артикуляция симптома с Другим как субъектом предполагаемого знания, тогда как фантазм с ним не артикулирован. Я рискнул предложить много формулировок за короткое время; полагаю, можно дойти до того, чтобы сказать: фантазм не артикулирован/ сочленен с субъектом предполагаемого знания. Аналитик, – говорит Лакан, – вынужден признать, что в значительной мере эти фантазмы остаются в стороне от остального содержания невроза и не находят места в его структуре. Он добавляет: чувства такого порядка (des sentiments de cet ordre), я знаю по опыту, слишком легко отбрасываются в сторону. Мне это кажется абсолютно решающим моментом в практике.
Dans le dernier exposé que j’ai fait devant le docteur Lacan, à Caracas en 1980, j’ai mis l’accent sur ce qui me paraissait une face inaperçue, à savoir l’antinomie, constante chez Lacan, de la dialectique du désir et de la fixité du fantasme, comme je l’appelais. Ça donne un principe de lecture de son enseignement, que j’ai mis à l’épreuve dans mon cours de l’année dernière. Au fur et à mesure que je m’engage dans l’expérience analytique, que je la pratique, ce point me paraît toujours davantage opératoire. Lors de la Rencontre internationale du Champ freudien en février dernier, j’ai mis l’accent sur la précipitation du symptôme à l’entrée, qui me paraissait pouvoir répondre à la traversée du fantasme en fin d’analyse. Le repérage de ces deux dimensions manque de précision sur certains points, et je souhaite y travailler cette année. La pratique n’est pas homogène à cet égard, sans qu’on puisse pour autant tracer un partage des eaux de part et d’autre.
В последнем докладе, который я сделал перед доктором Лаканом в Каракасе в 1980 году, я сделал акцент на том, что казалось мне незамеченной гранью (face inaperçue), а именно на антиномии, постоянной у Лакана, между диалектикой желания и фиксированностью фантазма, как я это называл. Это дает принцип прочтения его учения, который я проверял на своем курсе в прошлом году. По мере того как я вовлекаюсь в аналитический опыт, практикую его, этот пункт кажется мне все более операциональным (opératoire). На Международной встрече Фрейдовского поля в феврале прошлого года я выделил устремление симптома на входе (précipitation du symptôme à l’entrée), которое, как мне казалось, могло бы соответствовать прохождению фантазма (traversée du fantasme) в конце анализа. Разметке этих двух измерений не хватает точности в некоторых моментах, и я намерен работать над этим в этом году. Практика в этом отношении не однородна, но при этом нельзя провести водораздел с одной и с другой стороны, четкое разделение по ту и по другую сторону (partage des eaux).
Cette inhomogénéité de la pratique passe inaperçue en raison du privilège, du monopole accordé au symptôme. Cela a des conséquences tout à fait fâcheuses, en particulier celle de fermer la dimension de l’au-delà de la clinique et de la thérapeutique en psychanalyse. Effectivement, toutes les pratiques, toutes les façons de pratiquer la psychanalyse ne sont pas équivalentes. En l’occurrence, le désir de l’analyste a tout son poids. Non pas le désir de tel ou tel, mais l’approximation qu’il peut prendre de ce désir typique, de ce désir réglé. Il ne conviendrait donc pas, par exemple, de se vautrer, si je puis dire, trop longtemps dans la dimension clinique. Tel n’est pas notre cas, puisque nous avons au contraire repris ce style d’un certain abandon, des errances où il était laissé à l’École freudienne de Paris. Qu’il n’y ait pas de clinique sans éthique est un rappel qui s’impose et qui peut aller loin dans notre vie institutionnelle.
Эта неоднородность практики остается незамеченной из-за привилегии, монополии, отданной симптому. Это имеет совершенно прискорбные последствия, в частности, закрывает измерение по ту сторону клиники и терапии в психоанализе. Действительно, не все практики, не все способы практиковать психоанализ эквивалентны. В данном случае желание аналитика имеет решающее значение. Не желание того или иного, но то приближение, которое он может обрести к этому типичному желанию (désir typique), к этому настроенному желанию. Было бы неуместно, например, увязнуть (se vautrer), если можно так выразиться, слишком долго в клиническом измерении. Это не наш случай, поскольку мы, напротив, возобновили этот стиль определенной отрешенности, тех блужданий, в которых он был предоставлен сам себе во Фрейдовской школе Парижа. Напоминание о том, что нет клиники без этики, является необходимым и может зайти далеко в нашей институциональной жизни.
Фраза, изъятая из интерпретации
J'ai parlé du fantasme comme d'un appareil signifiant. Freud nous le présente comme une phrase et le décompose en trois temps selon des transformations grammaticales. Lacan, lui, a porté l'accent, non sur la grammaire, mais sur la logique du fantasme, et cela reste d'ailleurs à éclaircir.
Я говорил о фантазме как об означающем аппарате. Фрейд представляет его нам как фразу и разлагает ее на три такта согласно грамматическим преобразованиям. Лакан же перенес акцент не на грамматику, а на логику фантазма (logique du fantasme), и это, впрочем, еще предстоит прояснить.
Considérons ce versant signifiant. De toute façon, comme pour le rêve, vous en avez connaissance en tant que signifiant par ce que le patient vous en communique. On ne peut même pas dire que le fantasme est structuré comme une phrase, puisque, si nous suivons Freud, c'est une phrase. Pourtant, le fantasme est à part dans la trame de la névrose. Freud le constate, et la validité de cette remarque s'éprouve dans la pratique. Quelle implication a la réticence à communiquer le fantasme, dont je pars comme d'une donnée clinique? Qu'à la différence de son symptôme, le sujet le soustrait à l'interprétation.
Рассмотрим эту означающую сторону. В любом случае, как и в отношении сновидения, вы имеете о нём знание как об означающем благодаря тому, что пациент вам о нём сообщает. Нельзя даже сказать, что фантазм структурирован как фраза, поскольку, если следовать за Фрейдом, он и есть фраза. Однако фантазм обособлен от ткани невроза. Фрейд это констатирует, и обоснованность этого замечания проверяется на практике. Какое следствие имеет уклончивость в сообщении фантазма, из которой я исхожу как из данных клиники? То, что, в отличие от своего симптома, субъект изымает его [фантазм] из интерпретации.
Sur cette voie, le clivage du symptôme et du fantasme apparaît comme un effet du discours analytique. Que disons-nous quand nous affirmons que la parole analysante prend le tour de la demande? Que nous y répondions exclusivement sur le versant de l'interprétation donne une indication: la demande en psychanalyse est en premier lieu demande d'interprétation – demande de signifiant. Que l'analyste ait à fournir ce signifiant prête au fantasme de nourrissage, mais par des mamelles signifiantes. Le fantasme fait butée en l'occurrence, car il n'est pas offert à l'interprétation, d'abord parce que l'on commence par le taire.
На этом пути раскол симптома и фантазма возникает как эффект аналитического дискурса. Что мы говорим, когда утверждаем, что речь анализанта обращается в требование? То, что мы отвечаем на нее исключительно со стороны интерпретации, дает нам указание: требование в психоанализе является прежде всего требованием интерпретации – требованием означающего. То, что аналитик должен предоставить это означающее, придает фантазму характер вскармливания, но с помощью означающих грудей. В данном случае фантазм наталкивается на препятствие, так как он не предлагается интерпретации – главным образом потому, что о нем с самого начала умалчивают.
Ce n’est pas tout. Reportez-vous au paradigme freudien: il y a traitement du fantasme, mais, à mon sens, rien qui soit de l’ordre de l’interprétation. Il y a reconstruction, ce qui est fort différent. Est-ce à dire que métaphore et métonymie ne sont point présentes, agissantes, dans le fantasme? Certes pas, mais les lois du langage ne touchent pas à ce qui du fantasme est fondamental.
Это еще не все. Обратитесь к фрейдовской парадигме: есть лечение фантазма, но, на мой взгляд, в ней нет ничего такого, что было бы в порядке интерпретации. Существует реконструкция, что совершенно иное. Означает ли это, что метафора и метонимия не присутствуют, не действуют в фантазме? Разумеется нет, но законы языка не затрагивают того, что в фантазме является фундаментальным.
Le fantasme apparaît comme intouché par la mutation signifiante apportée par l’interprétation. D’où son statut de résidu dans notre pratique, et sa définition opératoire: le fantasme est ce qui, du signifiant, se décante du symptôme par l’effet de l’interprétation. La direction de la cure, telle que nous l’entendons, exige le repérage exact de la répartition du symptôme et du fantasme – plus exactement de la dynamique du symptôme et de la statique du fantasme. L’expérience analytique se traduit par l’obtention, la construction d’un fantasme toujours plus pur. Sa polymorphie imaginaire est susceptible de se réduire jusqu’à la phrase qui le soutient et qui mérite d’être ici appelée le roc du symbolique. Si le fantasme appartient à la dimension que nous avons appris de Lacan à reconnaître comme celle du symbolique, c’est au symbolique comme réel. Voilà qui explique que Lacan ait pu identifier la phrase du fantasme à l’axiome. À croire que tout s’interprète, l’analyste ne peut rencontrer le fantasme que comme un cul-de-sac. C’est ce qui fait, dans l’analyse, la difficulté de l’abord du fantasme: formation symbolique, il occupe la place du réel.
Фантазм предстает как не затронутый означающей мутацией, привнесенной интерпретацией. Отсюда и его статус остатка (statut de résidu) в нашей практике, и его операционное определение (et sa définition opératoire): фантазм это то, что от означающего выпадает в осадок (se décante) из симптома как эффект интерпретации. Направление лечения, как мы его понимаем, требует точной разметки распределения симптома и фантазма – точнее динамики симптома и статики фантазма. Аналитический опыт выражается в получении, в конструировании фантазма, который становится все более чистым. Его воображаемый полиморфизм (Sa polymorphie imaginaire) может быть сведен к фразе (la phrase), которая его поддерживает и которую здесь уместно назвать скалой символического (roc du symbolique). Если фантазм принадлежит к измерению, которое мы, благодаря Лакану, научились распознавать как измерение символического, то это символическое как реальное. Вот что объясняет, почему Лакан смог отождествить фразу фантазма с аксиомой. Склоняясь к тому, что все поддается интерпретации, аналитик может столкнуться с фантазмом не иначе как с тупиком (un cul-de-sac). Именно это создает в анализе трудность подступа к фантазму: будучи символическим образованием, он занимает место реального.
Mais il occupe cette place selon une modalité singulière, qui contraste là encore avec celle du symptôme. Tandis que, pour le sujet, le symptôme a le caractère (tout aussi phénoménologiquement immédiat) d’une opacité subjective, le fantasme a un caractère de transparence subjective. À quoi tient sa lisibilité? À ce qu’il exclut la représentation du sujet – absence sensible dans le paradigme freudien, énoncé dans une phrase impersonnelle. Sans doute le sujet peut-il être présent sur le théâtre imaginaire, mais il ne se produit pas dans le fantasme comme effet de signifiant, ainsi que le montre l’absence d’équivoque qui caractérise la phrase freudienne paradigmatique. C’est ce qui vaut au fantasme le nom lacanien d’axiome.
Но занимает он это место согласно сингулярной модальности (modalité singulière), которая и здесь контрастирует с модальностью симптома. В то время как для субъекта симптом обладает характером (столь же феноменологически непосредственным) субъективной непроницаемости, фантазм обладает характером субъективной прозрачности. Чем обусловлена его читаемость? Тем, что он исключает репрезентацию субъекта – отсутствие, ощутимое во фрейдовской парадигме, высказывание в безличной фразе. Разумеется, субъект может присутствовать в воображаемом театре, но он не производится (mais il ne se produit pas) в фантазме как эффект означающего, о чем свидетельствует отсутствие двусмысленности, характеризующее парадигматическую фрейдовскую фразу. Именно это и обеспечивает фантазму лакановское имя – аксиома.
N’est-ce pas le moment d’indiquer que c’est précisément sa position en impasse par rapport à l’interprétation qui fait du fantasme le lieu où se décide, où se joue la passe?
Не настал ли момент указать, что именно его положение в тупике по отношению к интерпретации делает фантазм тем местом, где решается, где разыгрывается переход (la passe)?
Vacillation, traversée/
Колебание, пересечение
Le symptôme est en lui-même appel à l’interprétation. Il se complète «naturellement» du sujet du savoir supposé, il s’abouche à l’interprétant. Dans la voie que lui offre l’expérience analytique, le symptôme (se) précipite, pour reprendre le terme que j’ai introduit il y a quelques mois. Le fantasme, lui, ne fait pas appel. Symptôme et fantasme n’ont donc pas le même rapport à l’Autre. Plus précisément, le fantasme n’est pas le corrélat de l’Autre comme lieu du signifiant. Il est articulé, non pas à l’Autre, supposé complet, du signifiant, mais à l’Autre barré; non pas au savoir supposé, mais à sa désupposition. Il est foncièrement articulé au désir de l’Autre. La réticence à l’endroit du fantasme trouve ici sa raison structurale. Et ce, au point que Lacan a pu donner une fois pour clé de son abord du fantasme que celui-ci est le fantasme de l’Autre (à entendre comme: de l’Autre barré). Par là, le fantasme trouve sa fonction fondamentale, à savoir celle qui est disposée en couverture du désir de l’Autre.
Симптом сам по себе есть призыв к интерпретации. Он «естественным образом» дополняется субъектом предполагаемого знания, примыкает к интерпретанту. На пути, который предлагает ему аналитический опыт, симптом стремится ((se) précipite), если воспользоваться термином, который я ввел несколько месяцев назад. Фантазм же, со своей стороны, не взывает (ne fait pas appel). Следовательно, симптом и фантазм не имеют одного и того же отношения к Другому. Точнее, фантазм не является коррелятом Другого как места означающего (Autre comme lieu du signifiant). Он артикулирован (articulé) не с Другим, предполагаемым полным (supposé complet), означающего, но с Другим перечеркнутым (Autre barré); не с предполагаемым знанием (savoir supposé), но с его десуппозицией7/раз-предполаганием (désupposition). Он он коренным образом (foncièrement) сочленен с желанием Другого (désir de l’Autre). Уклончивость (réticence) в отношении фантазма находит здесь свое структурное основание. И это до такой степени, что Лакан однажды дал в качестве ключа к своему подходу к фантазму следующее: фантазм – это фантазм Другого (fantasme de l’Autre) (и это следует понимать как: Другого перечеркнутого). Благодаря этому фантазм обретает свою фундаментальную функцию (fonction fondamentale), а именно функцию, устроенную как прикрытие (couverture) желания Другого.
Ainsi, ce qui se présente comme le résidu de l'opération signifiante de l'analyse est ce qui fait réalité pour le sujet, ce qui équivaut à sa règle de vie, si je puis dire, ce qui conditionne pour lui la possibilité même de la signification. Le fantasme rend raison de ce qui se manifeste comme comportement du sujet, comme on le voit à suivre Lacan quand il étudie les différents modes selon lesquels le sujet couvre le désir de l'Autre et l'angoisse qu'il suscite. La phobie y substitue la peur. La dite séduction de l'hystérique n'est pas autre chose que la tentative de creuser un manque dans un Autre supposé entier (c'est-à-dire sans désir) – d'où son style de dérobade. L'obsessionnel s'active pour sa part à consolider l'Autre-réglo.
Таким образом, то, что предстает как остаток (résidu) означающей операции анализа, есть то, что составляет реальность для субъекта, что равнозначно его правилу жизни (règle de vie), если можно так выразиться, что обусловливает для него саму возможность значения (signification). Фантазм объясняет причину (rend raison) того, что проявляется как поведение субъекта, как это видно, если следовать за Лаканом, когда он изучает различные модусы, посредством которых субъект прикрывает (couvre) желание Другого и тревогу (angoisse), которую оно вызывает. Фобия подставляет на его место страх (peur). Так называемое соблазнение истерички есть не что иное, как попытка проделать нехватку в Другом, предполагаемом цельным (то есть без желания) – отсюда ее стиль увертывания (dérobade). Невротик навязчивости, со своей стороны, усердствует в том, чтобы упрочить Другого-правильного (l’Autre-réglo8).
Où situer dès lors la traversée du fantasme? Traverser le fantasme signifie remonter vers ce qui supporte sa scénographie ou sa phraséologie, à savoir le manque de l'Autre. Ce vecteur, vérifiez-le, ne figure pas sur le graphe de Lacan, qui indique un sens unique de S(Ⱥ) vers ($◇a). Cette remontée à contresens vers ce qu'il y a derrière — c'est-à-dire rien, rien ou le désir de l'Autre – se traduit pour le sujet par une déflation, qui peut prendre la tournure de la dépression comme celle de l'allégement de type maniaque: d'où le style de la traversée du fantasme, qualifié par Lacan de maniaco-dépressif.
Где же тогда следует расположить пересечение фантазма? Пересечь фантазм означает подняться обратно к тому, что поддерживает его сценографию или фразеологию, а именно – к нехватке Другого. Этот вектор, проверьте, не фигурирует на графе Лакана, который указывает однонаправленное движение от S(Ⱥ) к ($◇a). Это движение в обратном направлении к тому, что находится позади – то есть ничто, ничто или желание Другого – оборачивается для субъекта дефляцией (déflation), которая может принимать форму депрессии, равно как и облегчения маниакального типа: отсюда стиль пересечения фантазма, квалифицированный Лаканом как маниакально-депрессивный.
On a cru parfois que la fin de l'analyse se confondait avec un «moment psychotique»: c'est confondre l'inexistence de l'Autre avec la forclusion du Nom-du-Père, Ⱥ avec P₀.
Иногда полагали, что конец анализа совпадает с «психотическим моментом»: это значит смешивать (confondre) несуществование Другого с форклюзией Имени-Отца, Ⱥ с P₀.
Pour terminer, j'articulerai ce que j'appellerai une séquence-type. L'expérience clinique permet en effet de dégager des successions réglées d'effets constants. Une clinique de séquences-types est élaborable et transmissible. Tout gain à l'endroit du symptôme (premier temps), tout gain signifiant, tout gain interprétatif, se traduit dans la règle par une émergence fantasmatique (second temps) où se pose (troisième temps) la question de l'Autre, de son désir, voire de l'angoisse qu'elle suscite, de sa jouissance. En ce point, la poursuite de son analyse est toujours en suspens pour l'analysant. Ce n'est pas simplement qu'ayant obtenu un gain sur le symptôme le sujet soit tenté de prendre son bénéfice. La question insiste d'un Que me veut-il, au-delà de mon bien? Freud a abordé cette question comme en raccourci, çà et là, à partir du masochisme primordial.
В заключение я сформулирую то, что назову типовой последовательностью (séquence-type). Клинический опыт позволяет действительно выделить упорядоченные последовательности постоянных эффектов. Клиника типовых последовательностей может быть разработана и передана. Любой выигрыш (gain) в отношении симптома (первое время), любой выигрыш в плане означающего (gain signifiant), любой интерпретативный выигрыш оборачивается, как правило, возникновением фантазма (второе время), где ставится (третье время) вопрос о Другом, о его желании, или даже о тревоге, которую этот вопрос вызывает, о его наслаждении. В этой точке продолжение его анализа всегда остается под вопросом для анализируемого. Дело не только в том, что, добившись выигрыша в отношении симптома, субъект испытывает соблазн удовлетвориться достигнутым. Вопрос настаивает: Чего он от меня хочет, по ту сторону моего блага? Фрейд подступал к этому вопросу как бы в сокращенном виде/ вскользь, там и сям, исходя из первичного мазохизма.
Autrement dit, toute levée de symptôme impliquant un manque à jouir, le sujet se reporte alors au recours qu’il trouve dans le fantasme. C’est pourquoi, dans la règle, tout gain sur le symptôme induit une vacillation du rapport que le sujet entretient avec l’Autre, à formuler d’un Qu’est-ce que je fais ici? qui traduit le soupçon, intolérable au névrosé, qu’il pourrait n’être là que l’instrument de la jouissance de l’Autre.
Иными словами, всякое снятие (levée) симптома, влекущее недостаток наслаждения (manque à jouir), и субъект тогда обращается к тому прибежищу, которое он находит в фантазме. Вот почему, как правило, любой выигрыш (gain) в отношении симптома индуцирует/ вызывает (induit) колебание (vacillation) того отношения, которое субъект поддерживает с Другим, — отношение, формулируемое вопросом «Что я здесь делаю?» (Qu’est-ce que je fais ici), вопрос, выражающий подозрение, невыносимое для невротика, что он может быть здесь лишь инструментом наслаждения Другого.
On aperçoit dans cette perspective comment il se fait que le désir de l’analyste puisse donner l’issue de la cure du névrosé. Ce n’est pas dire que le pervers en est plus proche de structure. Car le désir de l’analyste – Lacan n’a jamais parlé du fantasme de l’analyste – serait précisément le désir sans fantasme. Ces considérations ouvrent sur un au-delà de la thérapie, un au-delà de la clinique stricto sensu, pour autant que la clinique se farde du symptôme.
В этой перспективе становится понятно, каким образом желание аналитика может дать исход лечению невротика. Это не означает, что перверт структурно ближе к этому исходу. Ибо желание аналитика – Лакан никогда не говорил о фантазме аналитика – было бы, собственно, желанием без фантазма. Эти соображения открывают измерение к по ту сторону терапии (ouvrent sur un au-delà de la thérapie), к по ту сторону клиники в строгом смысле, поскольку клиника приукрашивает9 себя симптомом (se farde du symptôme).
En définitive, dans la psychanalyse, pas de clinique sans éthique.
В конечном счете, в психоанализе нет клиники без этики.
***
Au cours de la discussion qui a suivi son intervention, J.-A. Miller a notamment apporté les commentaires suivants.
В ходе дискуссии, последовавшей за его выступлением, Ж.-А. Миллер добавил, в частности, следующие комментарии.
L’impasse sur l’Autre. La masturbation, Lacan l’appelle aussi bien la jouissance de l’idiot. Non pas que ça rende bête les petits enfants, mais c’est la jouissance qui, de façon manifeste, se passe de l’Autre. Tout le monde peut comprendre cela, même sans le concept lacanien de l’Autre. Comment situer cette satisfaction? On peut la dire de besoin pour marquer de quelle façon le désir n’y serait pas impliqué. Voilà pourquoi elle peut être inscrite dans une ascèse, une sagesse, comme l’indique la référence à Diogène. Cette pratique peut être inscrite dans une sagesse justement parce qu’elle apprendrait à faire l’impasse et sur le désir et sur l’Autre. Il faut tenir compte de ce qu’elle s’inscrit comme un plaisir – c’est une donnée. Il faut aussi tenir compte du fait que, sans forcément savoir ce que nous faisons, nous y impliquons la jouissance, la jouissance phallique.
Тупик в отношении Другого. Мастурбацию Лакан называет также наслаждением (jouissance) идиота. Не потому, что она делает маленьких детей глупыми, но потому что это наслаждение, которое явным образом обходится без Другого. Это может понять каждый, даже без лакановского понятия Другого. Как локализовать это удовлетворение? Его можно назвать удовлетворением потребности, чтобы отметить, каким образом желание не было бы в него вовлечено. Вот почему оно может быть вписано в аскезу, в мудрость, как указывает отсылка к Диогену. Эта практика может быть вписана в мудрость именно потому, что она учила бы обходить (faire l’impasse sur) и желание, и Другого. Необходимо учитывать, что она вписывается как удовольствие – это данность. Также нужно учитывать тот факт, что, не обязательно зная, что мы делаем, мы вовлекаем в нее наслаждение, фаллическое наслаждение (la jouissance phallique).
La première difficulté est que la jouissance, ça ne fait pas plaisir. Il faut tout de même un appareil signifiant bien complexe pour tamponner cette antinomie. À cet égard, la jouissance est nettement plus reconnaissable dans le symptôme, tandis qu’elle n’est pas de premier plan dans le fantasme, instrument pour obtenir une satisfaction, un plaisir. De même qu’une petite construction est nécessaire pour retrouver – au fameux temps 2 – le sujet dans la formulation impersonnelle du fantasme par Freud, une petite construction est nécessaire pour y retrouver la place de la jouissance – l’objet a n’y est pas situable de prime abord. Cela doit être ponctué, car ce n’est pas du tout dans l’énoncé, ni au premier plan.
Первая трудность состоит в том, что наслаждение не доставляет удовольствия. Необходим все же достаточно сложный означающий аппарат (un appareil signifiant), чтобы сгладить эту антиномию (tamponner cette antinomie). В этом отношении наслаждение гораздо более узнаваемо в симптоме, тогда как в фантазме – инструменте для получения удовлетворения, удовольствия – оно не находится на переднем плане. Подобно тому, как необходима небольшая конструкция, чтобы – на знаменитом втором времени10 – обнаружить субъекта в безличной формулировке фантазма у Фрейда, необходима небольшая конструкция, чтобы обнаружить там место наслаждения – объект а не локализуется там с первого взгляда. Это следует подчеркнуть, потому что его [объекта а] нет ни в высказывании, ни на переднем плане.
On peut dire – même s’il ne s’agit encore que d’une phénoménologie fruste – que la jouissance coordonnée au fantasme fait l’impasse sur l’Autre.
Можно сказать – даже если речь идет всего лишь о грубой феноменологии – что наслаждение, скоординированное с фантазмом, обходит (fait l’impasse sur) Другого.
Moment de passe et moment psychotique. On a pu s’amuser à faire du moment de passe un moment psychotique, parce qu’on cherchait comment parler de la découverte isolée par Lacan avec le terme de l’Autre barré. On a confondu l’absence de l’Autre et de son désir, la forclusion du Nom-du-Père et le manque dans l’Autre. Il s’agit évidemment d’un autre type de manque dans l’Autre. Si nous avons longtemps pratiqué la topologie, il serait bon de poursuivre afin d’apprendre qu’il y a différents types de trous. Il n’y a aucune raison d’aligner tous les trous de l’Autre avec celui de la forclusion.
Момент пасса (de passe) и психотический момент. Можно было позабавиться, превращая момент пасса (de passe) в психотический момент, потому что искали, как говорить об открытии, выделенном Лаканом с помощью термина «Другой-перечеркнутый». Смешали отсутствие Другого и его желания, форклюзию Имени-Отца (la forclusion du Nom-du-Père) и нехватку в Другом. Речь здесь, очевидно, о другом типе нехватки в Другом. Если мы долгое время практиковали топологию, было бы хорошо продолжить, чтобы узнать, что существуют разные типы дыр. Нет никаких оснований выстраивать все дыры Другого в один ряд с дырой форклюзии.
Fantasme et désir de l’analyste. Lacan n’a certainement pas parlé du fantasme de l’analyste comme il a parlé du désir de l’analyste. Il a bien sûr parlé des élucubrations des psychanalystes, des idées qui pouvaient leur traverser le ciboulot, mais il n’a pas du tout considéré qu’il y avait un fantasme typique de l’analyste. Au contraire, on peut parler d’un réglage du désir, si je puis dire, professionnel, mais il est plutôt caractérisé par le fait qu’il n’est pas englué par le fantasme du sujet qui est le support de cette activité. Cet allégement du désir par rapport au fantasme, une distance, une certaine perspective prise sur son fantasme, est même ce qui est supposé lui permettre d’accueillir, de donner place, de donner lieu au fantasme d’un autre, et de se construire à cette place qu’il laisse vide.
Фантазм и желание аналитика. Лакан, разумеется, не говорил о фантазме аналитика так, как он говорил о желании аналитика. Он, безусловно, говорил об измышлениях/ выдумках (élucubrations) психоаналитиков, об идеях, которые могли приходить им в голову, но он отнюдь не считал, что существует какой-то типичный фантазм аналитика. Напротив, можно говорить о настройке желания (réglage du désir), если можно так выразиться, профессионального, но оно характеризуется скорее тем фактом, что оно не увязает (n’est pas englué) в фантазме субъекта, который служит опорой этой деятельности. Это облегчение желания (allégement du désir) по отношению к фантазму, дистанция, некий взгляд со стороны на свой фантазм – это даже то, что, как предполагается, позволяет ему принимать, предоставлять место, давать место фантазму другого и выстраивать себя на этом месте, которое он оставляет пустым.
Fixité du fantasme et dialectique du désir. Je n’ai pas été très précis concernant l’articulation du fantasme et de l’Autre barré, mais j’ai cependant employé le nom que Lacan lui donne, celui de couverture. Le fantasme couvre le désir de l’Autre et l’angoisse qu’il suscite chez le sujet. S’il ne s’agit aucunement d’une formule définitive (et Lacan ne l’a pas considérée comme telle), c’est néanmoins une approche très suggestive et fidèle à la clinique. Elle met en valeur que nous connaissons l’articulation du symptôme à l’Autre comme sujet supposé savoir, alors que le fantasme ne lui est pas articulé. J’ai risqué beaucoup de formules en peu de temps, je crois qu’on peut aller jusqu’à dire que le fantasme n’est pas articulé au sujet supposé savoir. L’analyste – dit Lacan – est obligé de reconnaître que, dans une large mesure, ces fantasmes restent à part du reste du contenu d’une névrose, et ne trouvent pas de place dans sa structure. Il ajoute: mais des sentiments de cet ordre, je le sais d’expérience, ne sont que trop facilement mis de côté. Cela me semble un point absolument décisif dans la pratique.
Фиксированность фантазма и диалектика желания. Я не был очень точен относительно сочленения фантазма (l’articulation du fantasme) и Другого-перечеркнутого, но я все же употребил имя, которое Лакан ему дает, — прикрытие (couverture). Фантазм прикрывает желание Другого и тревогу, которую оно вызывает у субъекта. Если это отнюдь не окончательная формула (и Лакан не считал ее таковой), то тем не менее это весьма выразительный подход, верный клинике. Он подчеркивает, что нам известна артикуляция симптома с Другим как субъектом предполагаемого знания, тогда как фантазм с ним не артикулирован. Я рискнул предложить много формулировок за короткое время; полагаю, можно дойти до того, чтобы сказать: фантазм не артикулирован/ сочленен с субъектом предполагаемого знания. Аналитик, – говорит Лакан, – вынужден признать, что в значительной мере эти фантазмы остаются в стороне от остального содержания невроза и не находят места в его структуре. Он добавляет: чувства такого порядка (des sentiments de cet ordre), я знаю по опыту, слишком легко отбрасываются в сторону. Мне это кажется абсолютно решающим моментом в практике.
Dans le dernier exposé que j’ai fait devant le docteur Lacan, à Caracas en 1980, j’ai mis l’accent sur ce qui me paraissait une face inaperçue, à savoir l’antinomie, constante chez Lacan, de la dialectique du désir et de la fixité du fantasme, comme je l’appelais. Ça donne un principe de lecture de son enseignement, que j’ai mis à l’épreuve dans mon cours de l’année dernière. Au fur et à mesure que je m’engage dans l’expérience analytique, que je la pratique, ce point me paraît toujours davantage opératoire. Lors de la Rencontre internationale du Champ freudien en février dernier, j’ai mis l’accent sur la précipitation du symptôme à l’entrée, qui me paraissait pouvoir répondre à la traversée du fantasme en fin d’analyse. Le repérage de ces deux dimensions manque de précision sur certains points, et je souhaite y travailler cette année. La pratique n’est pas homogène à cet égard, sans qu’on puisse pour autant tracer un partage des eaux de part et d’autre.
В последнем докладе, который я сделал перед доктором Лаканом в Каракасе в 1980 году, я сделал акцент на том, что казалось мне незамеченной гранью (face inaperçue), а именно на антиномии, постоянной у Лакана, между диалектикой желания и фиксированностью фантазма, как я это называл. Это дает принцип прочтения его учения, который я проверял на своем курсе в прошлом году. По мере того как я вовлекаюсь в аналитический опыт, практикую его, этот пункт кажется мне все более операциональным (opératoire). На Международной встрече Фрейдовского поля в феврале прошлого года я выделил устремление симптома на входе (précipitation du symptôme à l’entrée), которое, как мне казалось, могло бы соответствовать прохождению фантазма (traversée du fantasme) в конце анализа. Разметке этих двух измерений не хватает точности в некоторых моментах, и я намерен работать над этим в этом году. Практика в этом отношении не однородна, но при этом нельзя провести водораздел с одной и с другой стороны, четкое разделение по ту и по другую сторону (partage des eaux).
Cette inhomogénéité de la pratique passe inaperçue en raison du privilège, du monopole accordé au symptôme. Cela a des conséquences tout à fait fâcheuses, en particulier celle de fermer la dimension de l’au-delà de la clinique et de la thérapeutique en psychanalyse. Effectivement, toutes les pratiques, toutes les façons de pratiquer la psychanalyse ne sont pas équivalentes. En l’occurrence, le désir de l’analyste a tout son poids. Non pas le désir de tel ou tel, mais l’approximation qu’il peut prendre de ce désir typique, de ce désir réglé. Il ne conviendrait donc pas, par exemple, de se vautrer, si je puis dire, trop longtemps dans la dimension clinique. Tel n’est pas notre cas, puisque nous avons au contraire repris ce style d’un certain abandon, des errances où il était laissé à l’École freudienne de Paris. Qu’il n’y ait pas de clinique sans éthique est un rappel qui s’impose et qui peut aller loin dans notre vie institutionnelle.
Эта неоднородность практики остается незамеченной из-за привилегии, монополии, отданной симптому. Это имеет совершенно прискорбные последствия, в частности, закрывает измерение по ту сторону клиники и терапии в психоанализе. Действительно, не все практики, не все способы практиковать психоанализ эквивалентны. В данном случае желание аналитика имеет решающее значение. Не желание того или иного, но то приближение, которое он может обрести к этому типичному желанию (désir typique), к этому настроенному желанию. Было бы неуместно, например, увязнуть (se vautrer), если можно так выразиться, слишком долго в клиническом измерении. Это не наш случай, поскольку мы, напротив, возобновили этот стиль определенной отрешенности, тех блужданий, в которых он был предоставлен сам себе во Фрейдовской школе Парижа. Напоминание о том, что нет клиники без этики, является необходимым и может зайти далеко в нашей институциональной жизни.
[1] * À l'orée de son cours au département de psychanalyse de l'université Paris 8 intitulé «L'orientation lacanienne. Du symptôme au fantasme, et retour», J.-A. Miller a prononcé cette intervention en octobre 1982 lors des Journées d'études de l'École de la Cause freudienne consacrées aux Moments cruciaux de la cure analytique. Elle a ensuite été publiée, condensée par l'auteur, dans les Actes de l'ECF, n°3, 1982, p. 13-15. Version relue pour la présente publication par Pascale Fari avec Romain Aubé, Hervé Damase et Ariane Ducharme.
В самом начале своего курса на кафедре психоанализа Университета Париж-8 под названием «Лакановская ориентация. От симптома к фантазму и обратно» Ж.-А. Миллер произнес это выступление в октябре 1982 года в рамках Учебных дней Школы фрейдова дела (École de la Cause freudienne), посвященных «Решающим моментам аналитического лечения». Впоследствии оно было опубликовано в сокращенном виде, подготовленном автором, в «Actes de l’ECF», № 3, 1982, с. 13–15. Версия, выверенная для настоящей публикации Pascale Fari при участии Romain Aubé, Hervé Damase и Ariane Ducharme.
[2] Игра слов: se plaint/ se plaît. Se plaindre (de) — жаловаться и se plaire (à) — жаловать, находить удовольствие, наслаждаться, любить (что-то делать). (Здесь и далее – прим. пер)
[3] par excellence (лат.) – по преимуществу.
[4] КИНИКИ (греч. οἱ Κυνικοί, лат. cynici – циники), школа киников, одна из т. н. сократических философских школ; основателями считаются, по разным данным, сократик Антисфен Афинский и Диоген Синопский. Киническое движение просуществовало не менее 800 лет, с 4 в. до н.э. по 4 в. н.э.; поскольку традиция была почти прервана в период 2–1 вв. до н.э. и затем возобновлена, можно говорить о двух периодах в истории кинизма: раннем (древнем) и римском.
Название школы происходит от прозвища Диогена κύων – «пес», по другому объяснению – от афинского гимнасия «Киносарг» (Κυνόσαργες), где занимался с учениками Антисфен. (Источник: КИНИКИ)
[5] От pudendum (лат.) – постыдный, позорный.
[6] От homme – человек, мужчина.
[7] Снятием предположения, отказом от допущения.
[8] Réglo — разговорное сокращение от régulier («правильный», «честный», «действующий по правилам»).
[9] Se farde – накладывать макияж, грим. Симптом как «грим» клиники, её внешняя сторона.
[10] Отсылка к Ребенка бьют:
temps 1: «Отец бьет ребенка» (активная, сознательная или инфантильная форма);
temps 2: «Меня бьет отец» (вытесненная, мазохистская, остающаяся бессознательной);
temps 3: «Кого-то бьют» (анонимная, генерализованная, служащая основой для сознательных фантазий и мастурбаторного удовлетворения).
Возможно, что у Миллера «au fameux temps 2» — это указание на необходимость аналитической реконструкции, чтобы «обнаружить субъекта» в безличной формулировке фрейдовского фантазма. Второе время — это ключевой момент, где субъект появляется как тот, кого бьют, в пассивированной позиции, но эта форма остается скрытой.
