Эрнест Дюпре. МИФОМАНИЯ. (Ч.2)

LA MYTHOMANIE
ÉTUDE PSYCHOLOGIQUE et MÉDICO-LÉGALE DU MENSONGE
ET DE LA FABULATION MORBIDES

Quoiqueles personnes n'aient point d'intérêt ce qu'elles disent, il ne faut pas conclure de là absolument qu'elles ne mentent point ; car il y a des gens qui mentent simplement pour mentir.
PASCAL, Pensées. Art. VI,29.

Эрнест Дюпре. МИФОМАНИЯ.
Психологическое и судебно-медицинское исследование лжи и патологической фантазии (*fabulation – мифотворчество, выдумка)
(1905)
«Хотя никто не имеет никакого интереса к тому, что они говорят, из этого абсолютно не следует заключать, что они не лгут; ибо есть люди, которые лгут просто для того, чтобы лгать».
Паскаль, Мысли. Статья VI, 29.

Messieurs,
En inaugurant cette année, pour la seconde fois, le cours de Psychiatrie édico-légale, je vous propose, comme introduction à ces leçons, l'étude d'un sujet de psychopathologie générale, dont l'histoire domine véritablement la connaissance théorique et l'exercice pratique de toute médecine légale.
J'essaierai de vous exposer, dans une étude d'ensemble, l'histoire de la Mythomanie.

Господа,
Открывая в этом году, во второй раз, курс Судебной психиатрии, я предлагаю вам, в качестве введения к этим лекциям, изучение темы общей психопатологии, история которой поистине господствует над теоретическим знанием и практическим применением всей судебной медицины.
Я попытаюсь изложить вам в общем исследовании историю Мифомании.

DÉFINITION. — Je vous propose ce néologisme pour désigner, dans un vocable général, de construction légitime et de sens clair, (μῦθος récit imaginaire, fable), la tendance pathologique, plus ou moins volontaire et consciente, au mensonge et à la création de fables imaginaires. Ce n'est pas ici l'histoire du mensonge et de la simulation, dans leurs différentes formes, que je vous propose, mais bien l'étude d'une tendance constitutionnelle qui pousse certaines catégories d'individus mentir, simuler et à inventer, par l'activité pathologique de l'imagination créatrice, des fables et des situations dépourvues de réalité objective. Ces créations imaginaires s'extériorisent sous forme, soit de récits oraux ou écrits, soit de simulations d'états organiques anormaux, qu'on peut considérer comme des mensonges objectifs, des fables en action. Nous verrons tout l'heure comment, par la collaboration inégale de l'erreur spontanée et provoquée, du mensonge et de l'activité subjective de l'imagination créatrice, la mythomanie aboutit à la genèse de situations médicolégales, du plus grand intérêt pour l'expert en général et pour l'aliéniste en particulier.

Определение. — Я предлагаю вам этот неологизм чтобы обрисовать, в общем термине, законном по конструкции и ясном по смыслу (от греч. μῦθος — воображаемый рассказ, басня), патологическую тенденцию, более или менее произвольную и осознанную ко лжи и к созданию воображаемых басен.
Здесь не история лжи и симуляции в их различных формах, которую я вам предлагаю, но изучение именно конституциональной тенденции, которая толкает определенные категории индивидов лгать, симулировать и, благодаря патологической активности творческого воображения, изобретать басни и ситуации, лишенные объективной реальности. Эти воображаемые творения проявляются либо в форме устных или письменных рассказов, либо в форме симуляции органических состояний, аномальных, которые можно рассматривать как объективную ложь, басни в действии. Мы сейчас увидим, как, благодаря неравному сотрудничеству спонтанной и спровоцированной ошибки, лжи и субъективной активности творческого воображения, мифомания приводит к возникновению судебно-медицинских ситуаций, представляющих величайший интерес для эксперта вообще и для психиатра в частности.

Il importe, avant d'entrer dans l'exposé de notre sujet, de déblayer le terrain et d'écarter de notre étude les faits d'altération volontaire ou involontaire de la vérité, qui, secondaires d'autres modes, pathologiques ou normaux, de l'activité psychique, ne ressortissent point la mythomanie, telle que nous l'avons définie.

Важно, прежде чем приступить к изложению нашей темы, расчистить почву и исключить из нашего исследования факты добровольного или невольного искажения истины, которые, будучи вторичными по отношению к другим, патологическим или нормальным, формам психической активности, никоим образом не относятся к мифомании, как мы ее определили.

En effet, Messieurs, bien des formes d'aliénation mentale entraînent les malades à altérer la vérité, créer de toutes pièces des situations imaginaires et à vivre des romans d'origine purement subjective. N'estil pas dans l'essence même de la folie de rompre le lien logique qui rattache l'individu à son milieu ? Et ne savons-nous pas que la plupart des processus psychopathiques, en faussant par le délire, en obnubilant par la confusion, ou en effaçant par la démence notre image cérébrale de l'univers, aboutissent à livrer notre personnalité au jeu désordonné des opérations mentales les plus illogiques et les plus absurdes?

В самом деле, господа, многие формы психического расстройства вовлекают больных в искажение истины, в создание с чистого листа воображаемых ситуаций и в жизнь романами чисто субъективного происхождения. Разве не в самой сущности безумия — разрывать логическую связь, которая привязывает индивида к его окружению? И разве мы не знаем, что большинство психопатологических процессов, действуя в бреде, затуманивая спутанностью сознания или стирая слабоумием наш мозговой образ вселенной, приводят к тому, что наша личность отдается на волю самого нелогичного и абсурдного беспорядочного действия психических операций?

L'onirisrne des délires hallucinatoires, la déviation logique des psychoses systématisées, le déséquilibre émotif et volontaire des états de doute et d'obsession, les troubles sensoriels et affectifs des affections confusionnelles, maniaques ou mélancoliques, l'insuffisance congénitale ou la destruction démentielle du substraturn organique de l'entendement, représentent autant de facteurs pathologiques d'erreurs sensorielles et de mythes qui doivent rester étrangers au cadre de la mythomanie proprement dite.

Онейризм галлюцинаторных бредов, логическое отклонение (девиация) систематизированных психозов, эмоциональный и волевой дисбаланс состояний сомнения и навязчивости, сенсорные и аффективные расстройства спутанных, маниакальных или меланхолических состояний, врожденная недостаточность или дементное разрушение органического субстрата рассудка, представляют собой столько же патологических факторов сенсорных ошибок и мифов, которые должны оставаться чуждыми рамкам мифомании, собственно говоря.

Le mensonge et la simulation épisodiques ne rentrent pas non plus dans le cadre de la mythomanie.

Эпизодические ложь и симуляция также не входят в рамки мифомании.

Ces incidents occasionnels n'appartiennent pas plus à notre étude que les épisodes de peur, de paresse ou de colère ne rentrent dans le cadre nosologique de la phobie, de l'aboutie ou de la fureur.

Эти случайные инциденты не более принадлежат нашему исследованию, чем эпизоды страха, лени или гнева, не входят в нозологические рамки фобии, абулии или ярости.

De même qu'il existe des peurs utiles et des colères légitimes, il est aussi des mensonges et des simulations nécessaires, que commandent soit l'instinct de la conservation, soit les divers sentiments altruistes de la vie sociale.

Подобно тому как существуют полезные страхи и законные гневы, существуют также ложь и симуляции необходимые, которые диктуются либо инстинктом самосохранения, либо различными альтруистическими чувствами социальной жизни.

Tandis que le phénomène psychologique normal apparaît motivé, épisodique et proportionné à sa cause, le phénomène psychologique morbide se montre non ou insuffisamment motivé, persistant dans sa durée et disproportionné dans son intensité.

Тогда как нормальный психологический феномен представляется мотивированным, эпизодическим и соразмерным своей причине, болезненный психологический феномен проявляется как не мотивированный или недостаточно мотивированный, стойкий по длительности и несоразмерный по интенсивности.

Par son manque de finalité logique, par sa durée anormale, par sa nature inharmonique, le phénomène pathologique, devenu franchement étranger ou nuisible aux intérêts de son auteur, apparaît par là même morbide.

Из-за отсутствия логической целесообразности, из-за своей аномальной длительности, из-за своей негармоничной природы, патологический феномен, ставший откровенно чуждым или вредным интересам своего автора, предстает в силу этого болезненным.

D'ailleurs, on constate toujours la coexistence, chez les déséquilibrés, de diverses anomalies mentales; et l'étude des affinités mutuelles de toutes ces réactions morbides permet de déterminer, dans une sorte de synthèse clinique, la formule psychopathique propre à chaque sujet.

Впрочем, у неуравновешенных всегда констатируют сосуществование различных психических аномалий; и изучение взаимного родства всех этих болезненных реакций позволяет определить, в своего рода клиническом синтезе, психопатическую формулу, свойственную каждому субъекту.

*Ce critérium nous autorise à reconnaître et à étudier comme malades, les sujets constitutionnellement enclins à organiser par leurs paroles, leurs écrits ou leurs actes, des fictions plus ou moins fréquentes ou prolongées, à tromper ainsi leur entourage, sous l'influence de mobiles eux-mêmes pathologiques, et à traduire enfin, par cette aptitude élective au mensonge, à la simulation et à l'invention romanesque, une tendance d'action et une forme d'esprit que désigne le terme de mythomanie ou de mythopathie.*

Этот критерий позволяет нам признавать и изучать как больных, субъектов, конституционально склонных организовывать своими речами, своими письмами или своими действиями фикции, более или менее частые или продолжительные, обманывать таким образом свое окружение под влиянием побуждений, самих по себе патологических, и выражать, наконец, посредством этой избирательной способности ко лжи, к симуляции и к романическому изобретательству, склонность к действию и форму ума, которые обрисовывает термин мифомания или мифопатия.

Abandonnant aux psychologues l’étude philosophique et morale des entités mensonge et simulation; et ne retenant que l’observation des sujets et des faits, tells que la pratique psychiatrique et médico-légale les offre au médecin et à l’expert, l’aliéniste peut ainsi essayer d’établir, sur l’étude des menteurs, des simulateurs et des fabulants, l’histoire pathologique et médico-légale de la mythomanie.

Оставив психологам философское и моральное изучение лжи и симуляции, и сохранив лишь наблюдение за субъектами и фактами, которые психиатрическая и судебно-медицинская практика предоставляет врачу и эксперту, психиатр может таким образом попытаться установить на основе изучения лжецов, симулянтов и баснословов, патологическую и судебно-медицинскую историю мифомании.


ACTIVITÉ MYTHIQUE NORMALE DE L’ENFANT

НОРМАЛЬНАЯ МИФИЧЕСКАЯ АКТИВНОСТЬ У ДЕТЕЙ


Si la mythomanie est, par définition, un état pathologique, une tare morbide, il est cependant une période de la vie où elle représente un état physiologique et résulte de l’exercice normal des fonctions psychiques. Cette période de la vie est celle de l'enfance, non seulement de l’homme, mais de l’humanité.

Если мифомания есть, по определению, состояние патологическое, порок болезненный, существует, однако, период жизни, где она представляет состояние физиологическое и проистекает из нормального отправления психических функций. Этот период жизни есть период детства, не только человека, но и человечества.

Dans le développement de sa vie organique, en effet, l’homme parcourt les étapes successives accomplies dans le cours des âges par ses ancêtres du monde animal. Soumise à cette loi fondamentale de l’ontogénie, notre activité psychique parcourt la même évolution, et les manifestations des premiers stades de la vie de l’esprit se retrouvent les mêmes chez l’homme primitif, chez le sauvage ou chez l’enfant des civilisations modernes.

В развитии своей органической жизни, в самом деле, человек проходит последовательные этапы, пройденные в течение веков его предками из животного мира. Подчиненная этому фундаментальному закону онтогении, наша психическая активность проходит ту же эволюцию, и проявления первых стадий жизни духа являются теми же у примитивного человека, у дикаря или у ребенка современных цивилизаций.

Celui-ci, représentant de la mentalité de ses ancêtres, offre, dans ses réactions psychiques, la plupart des caractères que l’anthropologie historique et comparée retrouve à l’origine de la pensée humaine; et c’est pourquoi l’étude de la psychologie infantile éclaire d’un jour si lumineux l’histoire des premiers errements de l’esprit humain.

Этот последний, представитель ментальности своих предков, предлагает, в своих психических реакциях, большинство характеров, которые антропология историческая и сравнительная находит в происхождении человеческой мысли; и вот почему изучение детской психологии освещает столь ярким светом историю первых заблуждений человеческого духа.

L’enfant est donc un primitif. Il arrive au monde avec le dépôt ancestral des étonnements et des peurs qui assaillirent l’humanité aux prises avec un univers qu’elle parcourait sans le comprendre; et, par conséquent, il se montre à la fois curieux, car il désire savoir, et craintif, car il a le souci de vivre.

Ребенок есть, следовательно, примитив. Он приходит в мир с наследственным отложением изумлений и страхов, которые осаждали человечество в борьбе с вселенной, которую оно проходило, не понимая ее; и, следовательно, он показывает себя одновременно любопытным, ибо он желает знать, и боязливым, ибо он имеет заботу жить.

Mais, à cet âge, l’activité cérébrale, encore à ses débuts, manque, aussi bien dans le domaine sensoriel que dans le domaine psychique, des leçons de l’expérience et de ces corrections que le contact éducateur de la réalité apporte incessamment aux premières impressions des sens et aux premières créations de l’esprit : elle manque de ces données de comparaison et de contrôle qui sont les sources naturelles de l’esprit critique et représentent, en face des fantaisies de l’imagination, des éléments réducteurs dont le nombre et l’influence croissent avec l’âge.

Но, в этом возрасте, мозговая активность, еще в своих начинаниях, испытывает недостаток, как в сенсорной области, так и в психической области, в уроках опыта и в тех коррекциях, которые образовательный контакт реальности беспрестанно приносит первым впечатлениям чувств и первым созданиям духа: она испытывает недостаток в тех данных сравнения и контроля, которые являются естественными источниками критического духа и представляют, перед лицом фантазий воображения, редуцирующие элементы, число и влияние которых растут с возрастом.

Les mêmes raisons, manque d’expérience et de réflexion critique, expliquent l’extrême suggestibilité de l’enfant.

L’enfant est donc par essence un être peureux, curieux, imaginatif et crédule. Sous l’influence de la peur et de la curiosité, la fantaisie créatrice de son imagination s’exerce, libre de toute inhibition, et impose ses chimères, que vivifie un animisme universel, à la crédulité d’un esprit sans expérience et sans jugement.

Те же причины, недостаток опыта и критического размышления, объясняют крайнюю внушаемость ребенка.

Ребенок есть, следовательно, по сути, существо боязливое, любопытное, творческое и легковерное. Под влиянием страха и любопытства, творческая фантазия его воображения упражняется, свободная от всякого торможения, и навязывает свои химеры, которые оживляет универсальный анимизм, легковерие духа без опыта и без суждения.

Telles sont les sources, saisies aux origines mêmes de la mentalité humaine, de l’activité mythique normale de l’enfant. Je n’ai pas ici le loisir d’insister sur ce domaine de psychologie infantile, dont les lois se dégagent avec tant de clarté et d’intérêt des belles études de Taine, de Ribot, de J. Sully, Preyer, B. Perez, Paulhan, Binet, Dugas, Baldwin, etc...

Таковы источники, схваченные в самих истоках человеческой ментальности, нормальной мифической активности ребенка. Я не имею здесь досуга настаивать на этой области детской психологии, законы которой высвобождаются с такой ясностью и интересом из прекрасных исследований Тэна, Рибо, Дж. Селли, Прейера, Б. Переса, Польана, Бине, Дюга, Болдуина, и т.д...

Cette activité mythique s’éveille chez l’enfant dès les débuts de la vie psychique elle-même, s’accuse avec les progrès du développement de l’esprit, augmente avec les premières années et va ensuite en s’atténuant, pour disparaître vers l’âge de la puberté, où ses dernières manifestations se confondent, sous la poussée de l’instinct génital, avec l’éveil du sens de l’art et de la poésie, et concourent, chez les adolescents, à l’expression des appétits sexuels. Au delà de cette période, la tendance mythique disparaît plus ou moins complètement chez les individus normaux.

Эта мифическая активность пробуждается у ребенка с самых начал самой психической жизни, усиливается с прогрессом развития духа, возрастает с первыми годами и идет, затем ослабевая, чтобы исчезнуть к возрасту половой зрелости, где ее последние проявления смешиваются, под толчком генитального инстинкта, с пробуждением чувства искусства и поэзии, и содействуют, у подростков, выражению сексуальных аппетитов. За пределом этого периода, мифическая склонность исчезает более или менее полностью у нормальных индивидов.

Elle persiste, au contraire, chez les sujets auxquels convient le nom de mythomanes, et se traduit chez eux, au cours de leur vie, par des manifestations franchement pathologiques, dont nous avons vu les origines dans l’activité mythique physiologique de l’enfant.

Она сохраняется, напротив, у субъектов, к которым подходит имя мифоманов, и переводится у них, в течение их жизни, откровенно патологическими проявлениями, происхождение которых мы видели в физиологической мифической активности ребенка.

Les formes que revêt, chez l’enfant normal, l’activité mythique sont : l’altération de la vérité, le mensonge, la simulation et la fabulation. L'altération de la vérité est la règle constante des récits dans lesquels l’enfant rapporte les faits qu’il a observés, les conversations qu’il a entendues.

Формы, которые принимает у нормального ребенка мифическая активность, суть: искажение истины, ложь, симуляция и мифотворчество (фабуляция). Искажение истины есть постоянное правило рассказов, в которых ребенок передает факты, которые он наблюдал, разговоры, которые он слышал.

Cette loi, depuis longtemps connue des éducateurs et des psychologues de l’enfance, a été établie et déterminée dans ses conditions par les recherches expérimentales de psychologie positive entreprises chez l’enfant.

Mlle Marie Borst, dans un travail récent, a pu ainsi établir, entre autres conclusions, qu’un témoignage entièrement fidèle est l’exception; que tout témoin supplée, avec tendance à la dramatisation, aux lacunes de sa mémoire; que, en moyenne, un dixième des dépositions spontanées, et un douzième des réponses jurées sont fausses.

Этот закон, издавна известный воспитателям и психологам детства, был установлен и определен в своих условиях экспериментальными исследованиями позитивной психологии, предпринятыми у ребенка.

Мадемуазель Мари Борст, в недавней работе, смогла таким образом установить, между прочими заключениями, что полностью верное свидетельство есть исключение; что всякий свидетель восполняет, со склонностью к драматизации, пробелы своей памяти; что, в среднем, одна десятая спонтанных показаний и одна двенадцатая ответов под присягой ложны.

Il s’agit presque toujours d’exagération, par amplification des faits réels et addition de faits imaginaires, souvent de déformation de l’incident, par erreur de perception ou d’interprétation.

Речь идет почти всегда о преувеличении, посредством усиления реальных фактов и добавления воображаемых фактов, часто о деформации инцидента, по ошибке восприятия или интерпретации.

Ces altérations de la vérité ont leur origine dans l'inexpérience sensorio-psychique qui s’oppose à la justesse de la perception; dans le jeu, spontané ou suscité par l’émotion, de l'imagination créatrice; enfin dans la suggestion étrangère, en vertu de laquelle, par un processus dont nous aurons à connaître la haute importance médico-légale, l’enfant incorpore au fait lui-même les dires inexacts de l’entourage.

Эти искажения истины имеют свое происхождение в сенсорно-психической неопытности, которая противится точности восприятия; в игре, спонтанной или вызванной эмоцией, творческим воображением; наконец в постороннем внушении, в силу которого, посредством процесса, высокую судебно-медицинскую важность которого нам предстоит узнать, ребенок инкорпорирует в сам факт неточные речи окружения.

Le mensonge, autre forme de la mythopathie infantile, est la négation volontaire et consciente de la vérité.

Ложь, другая форма инфантильной мифопатии, есть произвольное и сознательное отрицание истины.

Les causes occasionnelles en sont banales : crainte des punitions ou des ennuis, appétition de tel ou tel plaisir et, accessoirement, autres motifs : orgueil, malice, etc., dont nous verrons le rôle prépondérant dans la genèse des mensonges compliqués de la fabulation pathologique.

Случайные причины этого суть банальны: страх наказаний или неприятностей, аппетит к тому или иному удовольствию и, дополнительно, другие мотивы: гордость, злоба, и т.д., преобладающую роль которых мы увидим в генезисе сложной лжи патологической фабуляции (выдумки, игры воображения).

La vanité, l’amour-propre incitent souvent l’enfant à commettre des mensonges, destinés à éviter la moquerie de ses camarades ou le blâme de ses parents. Le mensonge est alors simple, réduit à la négation, plus ou moins énergique, de telle ou telle faute.
La vantardise pousse l’enfant à des mensonges compliqués, à la fabulation, voire même à des larcins, des vols destinés à donner un corps à la fable inventée.

Тщеславие, самолюбие часто побуждают ребенка совершать ложь, предназначенную избегать насмешки его товарищей или порицания его родителей. Ложь является тогда простой, сведенной к отрицанию, более или менее энергичному, того или иного проступка.
Хвастовство толкает ребенка к сложной лжи, к фабуляции, и даже к кражам, хищениям, предназначенным дать тело изобретенной басне.

C’est ainsi qu’une fillette de onze ans, Marie G... commet des fraudes et des vols, afin de se faire passer pour riche et de donner à ses compagnes une excellente opinion d’elle.
Un garçonnet de huit ans se couvre de coups lui-même et se meurtrit les bras pour prouver, par ses contusions et ses ecchymoses, la réalité d’une soi-disant agression par des voleurs et d’une lutte dont il serait sorti vainqueur.

Так одна одиннадцатилетняя девочка, Мари Г…, совершает обманы и кражи с целью выдать себя за богатую и дать своим подругам отличное мнение о себе.
Восьмилетний мальчуган сам покрывает себя ударами и ушибами рук, чтобы доказать своими контузиями и синяками реальность якобы агрессии со стороны воров и борьбы, из которой он вышел бы победителем.

Un garçon de sept ans, Baptiste B..., colporte des fausses nouvelles pour se rendre intéressant et paraître mieux informé qu’aucun de ses camarades.
Mais la véritable cause déterminante du mensonge, dans l’enfance, est représentée par l’aptitude mythique de cet âge. C’est à cause de cette tendance que tout devient prétexte à mensonge chez l’enfant.

Семилетний мальчик, Батист Б..., разносит ложные новости, чтобы сделать себя интересным и казаться лучше информированным, чем кто-либо из его товарищей.
Но истинная детерминирующая причина лжи, в детстве, представлена мифической способностью этого возраста. Именно из-за этой склонности всё становится предлогом ко лжи у ребенка.

Pour les raisons exposées plus haut, l’enfant ne perçoit pas le monde extérieur avec cette netteté, cette précision et cette force qui imposent à la croyance de l’adulte la certitude de la réalité.

По причинам, изложенным выше, ребенок не воспринимает внешний мир с той отчетливостью, той точностью и той силой, которые навязаны верованиями взрослой уверенностью в реальности.

La perception exige un apprentissage : il faut sentir, puis mal percevoir, pour enfin bien percevoir (Ribot). Aussi, pour peu qu’il soit poussé, par son sentiment ou par la suggestion d’autrui, à nier la vérité, l’enfant la niera aisément tout d’abord.

Восприятие требует обучения: нужно чувствовать, затем плохо воспринимать, чтобы наконец хорошо воспринимать (Рибо). Также, чуть только он будет побужден своим чувством или внушением другого отрицать истину, ребенок легко отрицает ее прежде всего.

Ce premier acte de négation, fort important en l’espèce, introduit dans le conflit des tendances psychiques en présence, un nouvel élément de suggestion, dont le rôle est capital dans le développement ultérieur du mensonge.

Этот первый акт отрицания, весьма важный в данном случае, вводит в конфликт присутствующих психических склонностей новый элемент внушения, роль которого является капитальной в последующем развитии лжи.

Celui-ci, en effet, à chaque fois qu’il est affirmé, se substitue peu à peu à la notion de la vérité, ne tarde pas à éliminer celle-ci et arrive, par autosuggestion progressive, à s’imposer à la croyance ferme et sincère de l’enfant.

Эта последняя, в самом деле, каждый раз, как она утверждается, подменяет мало-помалу понятие истины, не медлит устранить последнюю и достигает, путем прогрессивного самовнушения, навязаться твердой и искренней вере ребенка.

Le mensonge se transforme ainsi en une affirmation fausse, mais dépourvue de son caractère primitif de négation volontaire et intéressée, et se fortifie par la suite de tous les appoints que peuvent lui prêter les suggestions de l’entourage ou la fertilité de l’imagination de son auteur.

Ложь превращается таким образом в утверждение ложное, но лишенное своего первобытного характера произвольного и корыстного отрицания и укрепляется впоследствии всеми привходящими средствами, которые могут ей дать внушение окружению или плодовитость воображения ее автора.

La simulation, mensonge plus complexe et plus difficile à soutenir, est cependant déjà fréquente chez l’enfant normal.

Симуляция, ложь более сложная и более трудная для поддержания, является, однако, уже частой у нормального ребенка.

Mais elle ne revêt, chez lui, que des formes assez simples, généralement éphémères, secondaires à d’autres inventions mensongères et appropriées à des fins banales.

Но она принимает у него лишь формы довольно простые, вообще эфемерные, вторичные по отношению к другим лживым изобретениям и приспособленные к банальным целям.

La fabulation constitue enfin la forme la plus haute et la plus curieuse de l’activité mythique de l’esprit infantile.
Il faut entendre par fabulation, l’invention spontanée de romans, le récit d’aventures, dont l’enfant narre l’intrigue et arrive même à vivre la substance, avec une sincérité et une assurance telles, que tout le monde y est pris et que l’auditoire, captivé et convaincu, se laisse entraîner à la plus complète des suggestions.

Мифотворчество (фабуляция) составляет, наконец, самую высокую и самую любопытную форму мифической активности инфантильного духа.
Нужно понимать под фабуляцией спонтанное изобретение романов, рассказ приключений, интригу которого ребенок повествует и достигает даже проживания содержания, с искренностью и уверенностью такими, что всякий этим пойман и что аудитория, плененная и убежденная, дает себя увлечь со всей полнотой внушения.

La confiance qu’on lui témoigne, le succès qu’il obtient, encouragent le petit héros de l’aventure; et l’aplomb, l’à-propos et la fertilité inventive du narrateur se multiplient par l’intérêt qu’il développe autour de lui. On sait, d’ailleurs, quel vif plaisir prennent les petits enfants aux contes fantastiques que leur entourage offre à leur crédulité et à leur appétit du merveilleux.

Доверие, которое ему оказывают, успех, который он получает, ободряют маленького героя приключения; и апломб, уместность и изобретательная плодовитость рассказчика умножаются благодаря интересу, который он развивает вокруг себя. Знают, впрочем, какое живое удовольствие получают маленькие дети от фантастических сказок, которые их окружение предлагает их легковерию и их аппетиту к чудесному.

Mais si riche que soit la matière ainsi présentée à l’esprit de l’enfant, celui-ci, par les seuls trésors de son imagination, la multiplie et la féconde à un tel point, qu’en s’assimilant le thème de la narration, il en fait son œuvre personnelle et devient, en quelque sorte, par son intervention créatrice, l’auteur ou même le héros de l’histoire qu’on lui conte.

Но сколь богатым ни был бы материал, таким образом представленный духу ребенка, этот последний, одними лишь сокровищами своего воображения умножает и оплодотворяет его до такой точки, что, ассимилируя тему повествования, он делает из него свое личное произведение и становится, в некотором роде, своим творческим вмешательством, автором или даже героем истории, которую ему рассказывают.

L’enfant, Messieurs, se comporte de même avec le monde extérieur, au milieu duquel il évolue en rêveur et en visionnaire, n’empruntant aux réalités ambiantes que la matière de ses romans et le cadre de ses fantaisies.

Ребенок, Господа, ведет себя так же с внешним миром, посреди которого он эволюционирует как мечтатель и как визионер, заимствуя у окружающих реальностей лишь материал своих романов и рамки своих фантазий.

On comprend par là combien l’enfance est l’âge par excellence des manifestations mythiques de tout ordre, depuis la simple altération, involontaire ou volontaire de la vérité, jusqu’aux formes les plus inventives de la fabulation fantastique.

Благодаря этому понятно, насколько детство является возрастом по преимуществу мифических проявлений всякого порядка, от простого искажения, непроизвольного или произвольного, истины, до самых изобретательных форм фантастической выдумки (фабуляции).

Beaucoup d’enfants sont ainsi spontanément poussés à raconter des histoires invraisemblables, très longues et pleines de péripéties romanesques, par lesquelles ils satisfont à une sorte d’impulsion narrative; ils se soulagent ainsi du prurit inventif qui tourmente leur imagination, dans un torrent de paroles et de gestes qui extériorise, en mouvements expressifs, l’élément moteur que contient toute image.

Многие дети, таким образом, спонтанно побуждаемы рассказывать неправдоподобные истории, очень длинные и полные романтических перипетий, посредством которых они удовлетворяют некий род нарративного импульса; они облегчают себе таким образом изобретательский зуд, который терзает их воображение, в потоке слов и жестов, который экстериоризирует, в выразительных движениях, моторный элемент, который содержит всякий образ.

J’emprunte ici, Messieurs, quelques exemples bien intéressants de cette fabulation infantile à l'Enquête de la Société libre pour l'étude psychologique de l'enfant, cités par Duprat dans son excellent travail sur le Mensonge.
Une fillette de deux ans et demi, de Paris, raconte, avec force détails, une promenade aux Buttes-Chaumont qu’elle n’a point faite.

Я заимствую здесь, Господа, несколько весьма интересных примеров этой инфантильной выдумки (фабуляции) из “Анкеты Свободного общества” для психологического изучения ребенка, цитируемых Дюпра в его превосходной работе о Лжи.
Одна девочка двух с половиной лет из Парижа описывает, с большим количеством деталей, прогулку на Бют-Шомон, которую она вовсе не совершала.

Une enfant de quatre ans, assistant au départ du bateau de Royan à Bordeaux, se met à conter en détails, avec une précision et une abondance surprenantes, un voyage qu’elle prétend avoir fait en bateau jusque dans le centre de la France.
Un enfant de six ans, de Dinard (Ille-et-Vilaine) raconte fréquemment, avec une extraordinaire animation, des faits invraisemblables. «Il croit ce qu’il dit, écrit son instituteur, il voit ce qu’il dépeint; il parle avec chaleur, ne rit jamais.

Один четырехлетний ребенок, присутствуя при отправлении корабля из Руайана в Бордо, начинает рассказывать с удивительной точностью и изобилием деталей о путешествии, которое она как утверждает, совершила на корабле вплоть до центра Франции.
Один шестилетний ребенок из Динара (Иль и Вилен) рассказывает часто, с экстраординарным оживлением, о неправдоподобных фактах. «Он верит тому, что говорит», – пишет его учитель, «он видит то, что изображает; он говорит с жаром, никогда не смеется».

Aussi l’écoutons-nous volontiers sans le détromper! C’est notre petit poète, et nous ne voulons pas tuer en lui l’inspiration! » Ce mythisme spontané se manifeste, chez certains enfants héréditairement prédisposés, par des tentatives extrêmement précoces de fabulation.

Также, мы слушаем его охотно, не разубеждая его! Это наш маленький поэт, и мы не хотим убивать в нем вдохновение!» Этот спонтанный мифизм проявляется у некоторых наследственно предрасположенных детей чрезвычайно ранними попытками фабуляции.

Beaucoup de bébés gazouillent ainsi, dans un langage encore incertain, des petites histoires complètement imaginaires, qui représentent, chez eux, les préludes d’une intelligence qui s’éveille et s’essaie au jeu de sa propre activité.

Многие младенцы лепечут, таким образом, на языке еще неопределенном, маленькие истории, полностью воображаемые, которые представляют, у них прелюдии интеллекта, который пробуждается и пробует себя в игре своей собственной активности.

L’association à ces facultés mythiques des divers sentiments de l’âme infantile crée des formes complexes de fabulation, où se trahissent à la fois l’inventivité imaginative et l’appétit de gloriole du petit menteur.
Duprat cite deux exemples topiques de ces fables, inspirées par le désir des louanges ou des tendresses.

Ассоциация с этими мифическими способностями различных чувств инфантильной души создает сложные формы фабуляции, где выдает себя одновременно изобретательность воображения и аппетит тщеславия маленького лжеца.
Дюпра цитирует два топических примера этих выдумок, вдохновленных желанием похвал или нежностей.

Une fillette de neuf ans, fréquentant l’école de la rue Quinault, imagina la mort d’une petite sœur (qui n’existait pas) pour avoir le plaisir d’être consolée. Une autre, de la même école, narra avec complaisance un acte de probité qu’elle affirme avoir accompli au cours d’une promenade au Champ-de-Mars.
L’activité mythique de l’enfant normal varie dans l'intensité, la persistance et enfin dans le mode de ses manifestations suivant l’âge, le sexe, la race, le milieu et surtout la formule psychique des sujets.

Одна девочка девяти лет, посещающая школу на улице Кино, вообразила смерть маленькой сестры (которая не существовала), чтобы иметь удовольствие быть утешенной. Другая, из той же школы, поведала с удовольствием об акте честности, который, как она утверждает, совершила в течение прогулки на Марсовом поле.

Мифическая активность нормального ребенка варьирует в интенсивности, устойчивости и наконец в модусе своих проявлений, следуя возрасту, полу, расе, среде и особенно психической формуле субъектов.

Cette activité, qui s’éveille avec les débuts de la vie intellectuelle, s’adapte peu à peu aux conditions de la vie; et ce que, avec l’âge et les progrès de l’intelligence, elle perd en licence et en extravagante fantaisie, elle le gagne en matériaux et en moyens d'expression.
L'influence du sexe est prépondérante, et les fillettes présentent des tendances au mensonge et à la fabulation bien plus précoces, plus marquées et plus riches que les garçons.

Эта активность, которая пробуждается с началом интеллектуальной жизни, приспосабливается мало-помалу к условиям жизни; и то, что с возрастом и прогрессом интеллекта она теряет в вольности, и в экстравагантной фантазии, она выигрывает в материалах и в средствах выражения.
Влияние пола является преобладающим, и девочки представляют склонности ко лжи и фабуляции гораздо более ранние, более выраженные и более богатые, чем мальчики.

Cette influence étiologique du sexe se marque d’ailleurs encore davantage chez les adultes. L'hérédité joue un rôle très important dans le développement des aptitudes mythiques. L'hérédité, directe ou indirecte, est souvent similaire.

Это этиологическое влияние пола отмечается, впрочем, еще более у взрослых. 
Наследственность играет весьма важную роль в развитии мифических способностей. Наследственность, прямая или непрямая, является часто сходной.

La formule psychologique de chaque enfant, déterminée par son hérédité, son milieu et son éducation, oriente l’activité mythique, suivant la juste remarque de Duprat, vers les manifestations positives ou négatives de celle-ci : les premières, constituées surtout par les créations romanesques et la fabulation inventive, étant le propre des tempéraments vifs et des esprits imaginatifs; les secondes, caractérisées par le mensonge et la dissimulation, s’observent principalement chez les tempéraments apathiques et les esprits négateurs.

Психологическая формула каждого ребенка, детерминированная его наследственностью, его средой и его воспитанием, ориентирует мифическую активность, следуя справедливому замечанию Дюпра, к позитивным или негативным проявлениям оной: первые, образованные особенно романтическими созданиями и изобретательной выдумкой (фабуляцией), будучи собственно свойством живых темпераментов и творческих умов; вторые, характеризуемые ложью и диссимуляцией, наблюдаются главным образом у апатичных темпераментов и негативных умов.

Nous voici arrivés, Messieurs, au terme de l'exposé de la mythomanie physiologique, telle qu’elle peut s’observer dans ses origines, ses manifestations et ses variétés chez l’enfant normal. Cette introduction psychologique éclaire utilement l’histoire pathologique de la mythomanie vraie, c’est-à-dire l’étude du mensonge, de la simulation et de la fabulation morbides chez les enfants anormaux et les adultes.

Вот мы и прибыли, Господа, к концу изложения физиологической мифомании, такой, как она может наблюдаться в своих истоках, своих проявлениях и своих разновидностях у нормального ребенка. Это психологическое введение полезно освещает патологическую историю истинной мифомании, то есть изучение лжи, симуляции и болезненной фабуляции у анормальных детей и взрослых.

LA MYTHOMANIE CHEZ L'ENFANT ANORMAL

МИФОМАНИЯ У АНОРМАЛЬНОГО РЕБЕНКА

Les diverses agénésies cérébrales, depuis les degrés supérieurs de l'idiotie jusqu'aux variétés intelligentes de la déséquilibration mentale, peuvent comporter au nombre de leurs symptômes un développement remarquable de l'activité mythopathique. Celle-ci est, naturellement, proportionnelle dans la valeur et la complexité de ses manifestations au degré de développement général de la mentalité, et, particulièrement, au niveau de l'intelligence.

Различные церебральные агенезии, от высших степеней идиотии до интеллигентных разновидностей ментальных дисбалансов, могут включать в число своих симптомов замечательное развитие мифопатической активности. Эта последняя, естественно, пропорциональна в ценности и сложности своих проявлений степени общего развития ментальности (la mentalité), и, в особенности, уровню интеллекта.

Nombre d'auteurs, Bourneville, J. Voisin, etc., ont insisté sur le mensonge, considéré comme symptôme précoce de certaines variétés d'idiotie morale, et associé, chez les petits dégénérés vicieux, à de multiples perversions des instincts et des appétits. C'est ainsi que beaucoup de fillettes, faibles d'esprit et malignes d'instinct, accusent leur père de les avoir violées, leur mère de les avoir battues, etc. Ce sont ces petits êtres menteurs et malfaisants qui deviennent de faux enfants martyrs, sur les quels s'apitoie la crédulité publique.

Многие авторы, Бурневиль, Ж. Вуазен и др., настаивали на лжи, рассматриваемой как ранний симптом некоторых разновидностей моральной идиотии и ассоциированной, у маленьких порочных дегенератов, с множественными перверсиями инстинктов и аппетитов. Так множество девочек, слабоумных и инстинктивно злобных, обвиняют своего отца в том, что он их изнасиловал, свою мать в том, что она их била, и т.д. Это эти маленькие существа, лживые и зловредные, становятся ложными детьми-мучениками, над которыми сжаливается публичная доверчивость.

Dans l'immense majorité des cas, les déséquilibrés mythomanes, même doués d'intelligence, sont des débiles intellectuels, qui présentent des lacunes et des défaillances nombreuses dans leurs jugements et leurs associations d'idées : frappés d'infantilisme psychique, ils raisonnent à la manière des enfants, et font preuve, dans leur esprit comme dans leur conduite, de manque de réflexion, de critique et de maturité.

В огромном большинстве случаев неуравновешенные (déséquilibrés) мифоманы, даже одаренные интеллектом, суть интеллектуальные дебилы, которые представляют многочисленные лакуны и недостатки в своих суждениях и ассоциациях своих идей: пораженные психическим инфантилизмом, они рассуждают на манер детей, и являют, в своем уме как и в своем поведении, недостаток рефлексии, критики и зрелости.

Les produits de leur activité mythopathique se ressentent de cette insuffisance intellectuelle : caducs et fragiles comme des monuments mal construits, les romans imaginés par eux pèchent toujours par quelque endroit et s'écroulent facilement au premier effort de la critique. Livrées à elles-mêmes et réduites à leurs propres ressources, ces pauvres intelligences seraient incapables d'édifier jamais aucun mythe vraisemblable, aucune fable durable; mais elles reçoivent de la lecture de la presse, des conversations d'autrui, surtout des questions pressantes de l'entourage et de la famille, toute une série de suggestions et d'inspirations, qui leur fournissent tous les éléments propres à alimenter, à corroborer et à compliquer le roman en formation dans leur esprit.

Продукты их мифопатической активности испытывают на себе следствие этой интеллектуальной недостаточности: слабые и хрупкие, как плохо выстроенные монументы, воображаемые ими романы грешат всегда в каком-либо месте и рушатся легко при первом усилии критики. Предоставленные самим себе и сведенные к своим собственным ресурсам, эти бедные интеллекты были бы неспособны воздвигнуть никогда никакой правдоподобный миф, никакую устойчивую выдумку; но они получают от чтения прессы, от разговоров других, особенно от настоятельных вопросов окружения и семьи, целую серию внушений и вдохновений, которые им доставляют все элементы, способные питать, подкреплять и усложнять формирование романа в их уме.

Débile et suggestible, le mythomane édifie ainsi, le plus souvent sans solidité, un monument dont les matériaux sont presque toujours empruntés à la suggestion de l'actualité ou des propos d'autrui. Les éléments pathologiques qui, chez l'enfant et l'adolescent, s'associent à la mythomanie, pour constituer avec elle des syndromes d'un haut intérêt médico-légal, sont : la vanité, la malignité et certains appétits vicieux, comme la cupidité, la lubricité, etc.

Дебильный и внушаемый, мифоман воздвигает, таким образом, чаще всего без прочности, монумент, материалы которого почти всегда заимствованы внушением у текущих событий или речей другого. Патологические элементы, которые у ребенка и подростка ассоциируются с мифоманией, чтобы образовать с ней синдромы высокого судебно-медицинского интереса, суть: тщеславие, злокачественность и некоторые порочные аппетиты, такие как алчность, похотливость и т.д.

La vanité constitue, vous le savez, Messieurs, un élément presque constant du caractère des individus débiles et déséquilibrés. Le débile simple, sans déséquilibration mentale, se tient généralement à sa place et reste à son rang.

Тщеславие составляет, вы это знаете, Господа, почти постоянный элемент характера индивидов дебильных и неуравновешенных. Простой дебил, без ментальной неуравновешенности, держится обычно на своем месте и остается в своем ранге.

Le débile déséquilibré, au contraire, a souvent des appétits vaniteux et des tendances mégalomaniaques, qu'il est poussé, sous l'influence de certaines incitations paroxystiques, à satisfaire par des actes absurdes.

Дебил неуравновешенный, напротив, имеет часто тщеславные аппетиты и мегаломаниакальные тенденции, которыми он побуждаем, под влиянием некоторых приступообразных побуждений, удовлетворять абсурдными актами.

Parmi ces actes absurdes, l'invention de fables étonnantes, d'aventures sensationnelles, où le narrateur joue un rôle extraordinaire, est un de ceux qui donnent le mieux la mesure, à la fois du défaut d'intelligence et de l'excès de vanité de ces infirmes congénitaux.

Среди этих абсурдных актов, изобретения удивительных выдумок, сенсационных приключений, где рассказчик играет экстраординарную роль, есть один из тех, что даёт лучшее измерение одновременно недостатку интеллекта и избытку тщеславия этих врожденных немощных.

La mythomanie vaniteuse est surtout intéressante à étudier chez les adolescents, à un âge où les facultés intellectuelles sont assez développées pour fournir des matériaux suffisants à l'activité mythopathique excitée par la fanfaronnade et l'appétit de la notoriété. Elle y revêt les deux formes principales de la hâblerie fantastique et de l'autoaccusation criminelle, que nous étudierons, pour éviter les répétitions, chez l'adulte.

Тщеславная мифомания особенно интересна для изучения у подростков, в возрасте, где интеллектуальные способности достаточно развиты, чтобы доставить достаточные материалы мифопатической активности, возбужденной хвастовством и аппетитом к известности. Она принимает там две главные формы фантастического бахвальства и криминального самообвинения, которые мы изучим, чтобы избежать повторений, у взрослого.

Une forme, relativement rare mais curieuse, de mythomanie infantile, est représentée par les fugues, que commettent parfois hors de leur domicile les petits sujets, avides de mettre personnellement en pratique les récits de voyages qui ont transporté leur imagination et excité leur activité locomotrice.

Форма, относительно редкая, но любопытная, инфантильной мифомании представлена побегами, которые совершают иногда вне своего местожительства маленькие субъекты, жадные до применения лично на практике рассказов о путешествиях, которые перенесли их воображение и возбудили их двигательную активность.

Ces fugues, dans lesquelles on peut voir soit une conséquence, soit une forme active de la fabulation fantastique, sont différentes des fugues épileptiques, hystériques, psychasthéniques ou impulsives simples de l'enfance. Elles traduisent, dans le domaine de l'activité locomotrice, la tendance aux mouvements que l'imagination met en jeu chez d'autres enfants mythomanes, dans le domaine du langage et des gestes.

Эти побеги, в которых можно видеть либо следствие, либо активную форму фантастической выдумки (фабуляции), суть отличны от эпилептических, истерических, психастенических или простых импульсивных побегов детства. Они выражают, в области двигательной активности, тенденцию к движениям, которую воображение пускает в ход у других детей-мифоманов в области языка и жестов.

Ces petits Robinsons, qu'on retrouve dans le bois voisin, ou parfois bien plus loin lorsqu'ils ont pris le chemin de fer (les ports de mer exercent sur ces petits sujets une attraction élective), ces jeunes explorateurs sont des fabulants actifs, qui veulent non seulement raconter, mais surtout vivre leur rêve : ce sont des mythomanes infantiles migrateurs.

Эти маленькие Робинзоны, которых находят в соседнем лесу, или иногда гораздо дальше, когда они сели на поезд (морские порты оказывают на этих маленьких субъектов избирательное притяжение), эти юные исследователи суть активные выдумщики (фабулянты), которые хотят не только рассказывать, но особенно прожить свою грезу: это суть инфантильные мигрирующие мифоманы.

J'arrive maintenant, Messieurs, à la seconde classe de la mythomanie pathologique, celle que met en jeu la malignité. J'entends ici, par malignité, toutes les formes et tous les degrés de l'instinct de destruction, depuis la simple malice jusqu'à la plus cruelle férocité, en passant par la méchanceté, la jalousie, la haine, le désir de nuire par tous les moyens, aux êtres qui nous entourent.

Я перехожу теперь, Господа, ко второму классу патологической мифомании, тому, который пускает в ход злокачественность. Я подразумеваю здесь под злокачественностью все формы и все степени инстинкта разрушения, от простой злобы до самой жестокой свирепости, проходя через злость, ревность, ненависть, желание вредить всеми средствами существам, которые нас окружают.

Certains dégénérés atteints de perversion des instincts affectifs, que leur tempérament, fait de faiblesse et de lâcheté, éloigne des actes de violence et de brutalité, sont incités, par leur malignité, à des manœuvres insidieuses de ruse et de dissimulation, parmi lesquelles le mensonge et la fabulation s'offrent naturellement au choix électif des mythomanes.

Некоторые дегенераты, пораженные перверсией аффективных инстинктов, которые их темперамент, состоящий из слабости и трусости, удаляет от актов насилия и грубости, побуждаются своей злокачественностью к коварным маневрам хитрости и скрытности, среди которых ложь и мифотворчество (фабуляция) осуществляются естественно избирательным выбором мифоманов.

L'activité mythopathique aboutit, chez eux, à la médisance, à la calomnie, à l'hétéroaccusation, et à des œuvres complexes de simulation et de fabulation dirigées contre autrui et destinées à perdre la victime choisie par l'auteur du complot.

Мифопатическая активность приводит у них к злословию, к клевете, к прямому обвинению, и к сложным произведениям симуляции и фабуляции, направленным против другого и предназначенным погубить жертву, выбранную автором заговора.

Les jeunes sujets, pervers et méchants, déploient dans la machination de leurs romans accusateurs des ressources intellectuelles dont la richesse contraste avec l'indigence foncière de leur esprit. Ces petits monstres dépassent, dans l'ingéniosité de leurs pièges et les ressources de leur précoce expérience, la force et l'habileté des adultes.

Юные субъекты, первертные и злые, развертывают в махинации своих обвинительных романов интеллектуальные ресурсы, богатство которых контрастирует с коренной скудостью их ума. Эти маленькие монстры превосходят, в изобретательности своих ловушек и ресурсах своего раннего опыта, силу и ловкость взрослых.

Ce sont ces cas de criminalité précoce que visaient les juristes du moyen âge, lorsqu'ils formulaient des réserves à l'impunité de ces enfants, chez lesquels, disaient-ils, malitia supplet aetatem. En réalité, toutes les ressources de cette activité nuisible, concentrées vers un but de destruction, sont empruntées aux qualités spécifiques de la mentalité animale.

Это те случаи ранней преступности, которые имели в виду юристы средних веков, когда они формулировали оговорки к безнаказанности этих детей, у которых, говорили они, порок восполняет возраст (лат.). В действительности, все ресурсы этой вредоносной активности, сконцентрированные к цели разрушения, заимствованы у специфических качеств животной ментальности.

Ces qualités : patience et ténacité dans la poursuite, ruse et sournoisie dans les préparatifs, ingéniosité dans la dissimulation et dans la fuite, enfin férocité dans l'exécution, sont celles que les animaux et les hommes primitifs ont toujours déployées dans la lutte pour la vie.

Эти качества: терпение и упорство в преследовании, хитрость и скрытность в приготовлениях, изобретательность в сокрытии и в бегстве, наконец свирепость в исполнении, суть те, которые животные и первобытные люди всегда разворачивали в борьбе за жизнь.

Ce sont ces qualités ancestrales qui revivent et prédominent chez les débiles jeunes, s'associent, chez eux, aux instincts destructeurs, et expliquent que beaucoup de sujets faibles de caractère et d'esprit se révèlent, dans l'accomplissement de l'œuvre mythopathique, bien supérieurs à leur niveau mental ordinaire.

Это те древние качества, которые оживают и преобладают у юных дебилов, ассоциируются у них с разрушительными инстинктами, и объясняют, что многие субъекты, слабые характером и умом, обнаруживаются, в совершении мифопатического произведения, гораздо выше своего обычного умственного уровня.

On comprend par là, également, que la mythomanie, sous ses différentes formes : mensonge, simulation, fabulation, soit l'arme de choix employée par les enfants et par les femmes, pour satisfaire, soit les besoins de leur défense, soit, en cas de perversité des instincts, leur penchant inné à l'agressivité et à la destruction. On voit alors s'exercer, dans la spontanéité impulsive et gratuite de ses manifestations, la mythomanie maligne de ces sujets pervers, qui mentent et simulent simplement pour se divertir, accusent et dénoncent autrui, uniquement pour semer le mal autour d'eux, et s'attaquent ainsi à des personnes qui n'ont en rien mérité leur rancune ou leur animosité.

Понимают посредством этого также, что мифомания, под своими разными формами: ложь, симуляция, мифотворчество (фабуляция), есть оружие выбора, употребляемое детьми и женщинами, чтобы удовлетворить либо нужды своей защиты, либо, в случае извращенности инстинктов, их врожденную склонность к агрессивности и к разрушению. Затем видно как упражняется, в импульсивной и безвозмездной спонтанности в своих проявлениях, злокачественная мифомания этих перверсивных субъектов, которые лгут и симулируют просто для того, чтобы развлечься, обвиняют и доносят на другого, исключительно чтобы сеять зло вокруг себя и нападают таким образом на лиц, которые ничем не заслужили их злопамятство или их враждебность.

A cette catégorie de jeunes mythomanes malins appartiennent les faux enfants martyrs, qui ne reculent devant aucune manœuvre et sont capables de toutes les simulations, pour démontrer les supplices qu'ils endurent de la part de leurs parents ou de leurs maîtres. A cette classe appartiennent également les petits accusateurs criminels, qui dénoncent leurs parents et témoignent avoir assisté au crime, dont ils narrent tous les détails avec précision et abondance.

К этой категории юных злобных мифоманов принадлежат ложные дети-мученики, которые не отступают ни перед какой уловкой и способны ко всем симуляциям, чтобы показать мучения, которые они терпят со стороны своих родителей или своих учителей. К этому классу принадлежат также маленькие криминальные обвинители, которые доносят на своих родителей и свидетельствуют, что присутствовали при преступлении, все детали которого они повествуют с точностью и изобилием.

De tels cas nous montrent, confondues dans l'étiologie occasionnelle de l'accès mythomaniaque, la vanité, la malignité et la perversité.

Такие случаи нам показывают, смешанными в случайной этиологии мифоманиакального приступа, тщеславие, злокачественность и перверсивность.

Les petits dégénérés, à la fois enchantés d'occuper d'eux l'opinion publique et heureux de nuire, se complaisent au caractère lubrique ou sanguinaire de ces fables, avec lesquelles ils font, du même coup, autant de bruit que de mal.

Маленькие дегенераты, одновременно очарованные тем, чтобы занимать собой общественное мнение и счастливые вредить, услаждаются сладострастным или кровожадным характером этих выдумок, с которыми они делают, тем же ударом, столько же шума, сколько зла.

Dans d'autres cas, le seul mobile invoqué par certains enfants pervers pour expliquer leurs dénonciations mensongères est tellement puéril, et il existe entre le but poursuivi et la somme des efforts déployés et des risques encourus, une telle disproportion, que l'acte mythopathique révèle encore plus chez son auteur la débilité intellectuelle et la tendance à la fabulation, que la perversité affective ou morale.

В других случаях, единственный мотив, приводимый некоторыми первертными детьми для объяснения своих лживых доносов, является настолько ребяческим, и между преследуемой целью и суммой приложенных усилий и понесенных рисков существует такая несоразмерность, что мифопатический акт обнаруживает у его автора ещё большую интеллектуальную слабость и тенденцию к выдумке (фабуляции), чем аффективную или моральную извращенность.

Je puis vous citer ici, à l'appui de cette proposition, le cas observé par Motet, de cette fillette qui avait commis la plus monstrueuse des dénonciations mensongères sur un individu complètement innocent, et qui, interrogée par M. le juge Atthalin sur les mobiles de son acte, déclara ingénuement qu'elle avait provoqué toute l'affaire pour avoir l'occasion de s'asseoir dans les beaux fauteuils du cabinet de l'instruction, dont le luxe lui avait été vanté par une de ses petites camarades, appelée quelques jours auparavant à déposer dans une enquête.

Я могу вам привести здесь, в подтверждение этого положения, случай, наблюдавшийся Моте, случай той девочки, которая совершила самый чудовищный из лживых доносов на одного совершенно невинного индивида, и которая, будучи опрошенной господином судьей Атталеном о мотивах своего поступка, заявила простодушно, что она вызвала все это дело, чтобы иметь случай сесть в красивые кресла кабинета следствия, роскошь которых была ей расхвалена одной из ее маленьких подруг, вызванной несколькими днями ранее давать показания в одном расследовании.

D'autres fois, et le cas est fréquent, c'est une fillette qui, pour s'excuser de rentrer en retard à la maison, imagine toute une histoire d'attentat à la pudeur : un monsieur l'a rencontrée, lui a promis des bonbons, l'a emmenée dans un terrain vague ou dans une maison; et là, s'est mis à lui relever ses jupes, à lui faire ceci et cela, etc. Emoi de la mère, questions pressantes, etc.

В других случаях, а это случаи часты, девочка, которая, чтобы извиниться за возвращение с опозданием домой, воображает целую историю непристойного посягательства: какой-то господин ее встретил, пообещал ей конфет, увел ее на пустырь или в дом; и там принялся задирать ей юбки, делать ей то и это и т.д. Волнение матери, настоятельные вопросы и т.д.

J'indiquerai tout à l'heure le processus de l'acte d'accusation dressé alors par l'enfant sous l'influence de la suggestion étrangère. Les faux témoignages des enfants devant la justice, inspirés par un mélange de vanité et de malignité, et plus ou moins dictés sous l'influence de la suggestion étrangère, abondent ainsi dans la littérature médico-légale.

Я опишу сейчас процесс составления обвинительного заключения ребенком под влиянием постороннего внушения. Ложные свидетельства детей перед правосудием, внушенные смесью тщеславия и злобы, и более или менее продиктованные влиянием постороннего внушения, изобилуют в судебно-медицинской литературе.

J'aborde maintenant, Messieurs, la troisième classe de la mythomanie pathologique, celle des actes de mensonge, de simulation et de fabulation commis sous l'influence d'appétits vicieux, tels que la cupidité, la lubricité, etc., et les diverses formes de perversité morale : c'est la mythomanie perverse.

Я приступаю теперь, Господа, к третьему классу патологической мифомании, а имено, к актам лжи, симуляции и фабуляции, совершенным под влиянием порочных аппетитов, таких как алчность, похотливость и т.д., и различных форм моральной извращенности: это – перверсивная мифомания.

Je l'étudierai en détail chez l'adulte, où elle se manifeste sous des formes bien plus variées, plus complexes et plus intéressantes. La mythomanie perverse s'associe, d'ailleurs, chez les petits criminels, aux autres manifestations précoces de la folie morale.

Я изучу ее подробно у взрослого, где она проявляется в формах гораздо более разнообразных, более сложных и более интересных. Перверсивная мифомания ассоциируется, впрочем, у маленьких преступников, с другими ранними проявлениями морального помешательства.

Certains enfants, pour avoir un jouet, une nouvelle robe, etc., sont capables d'inventer les histoires les plus longues et les plus compliquées.
Tel est le cas d'une enfant arriérée, observée à Bruxelles par Demoor et Daniel

Некоторые дети, чтобы иметь игрушку, новое платье и т.д., способны изобретать самые длинные и самые сложные истории. Таков случай одной отсталой девочки, наблюдавшейся в Брюсселе Демуаром и Даниэлем:

Une petite fille de douze ans, disent ces auteurs, nous arrive un jour en disant que sa mère est malade; puis, elle donne chaque jour des détails sur la maladie. Sa mère va de plus en plus mal et meurt.
La petite manque un jour ou deux, revient à l'école en pleurant et vêtue de noir. Quelque temps après, son père se remarie et l'enfant nous donne des détails sur la noce de son père, comme elle en avait donné une première fois sur l'enterrement de sa mère...

Одна маленькая девочка двенадцати лет – рассказывают эти авторы – приходит к ним однажды, говоря, что ее мать больна; затем, она сообщает каждый день подробности о болезни. Ее матери становится все хуже и хуже, и она умирает.
Девочка отсутствует день или два, возвращается в школу, плача и одетая в черное.
Некоторое время спустя, ее отец снова женится, и ребенок сообщает подробности о свадьбе своего отца, как она давала их в первый раз о похоронах своей матери...

Enfin, quelque temps après, nous apprenons par hasard que la mère de l'enfant est en vie, habite avec le père et n'a jamais été malade. L'enquête montra que le seul mobile qui avait poussé la fillette à jouer cette comédie avait été le désir de se rendre intéressante et la promesse d'une robe noire pour le jour de sa fête.

Наконец, некоторое время спустя, мы узнаем случайно, что мать ребенка жива, живет с отцом и никогда не была больна. Расследование показало, что единственным мотивом, который толкнул девочку сыграть эту комедию, было желание сделать себя интересной и обещание черного платья на день ее именин.

Beaucoup d'enfants, interrogés avec insistance sur les raisons de leurs mensonges, montrent, par leurs réponses, qu'ils ne savent pas eux-mêmes pourquoi ils mentent. Ils répondent qu'ils mentent pour mentir, ou parce qu'ils sont menteurs, etc.

Многие дети, опрошенные с настойчивостью о причинах своей лжи, показывают своими ответами, что они сами не знают, почему они лгут. Они отвечают, что они лгут, чтобы лгать, или потому что они лжецы и т.д.

Tobie Jonckheere cite aussi plusieurs exemples d'histoires mensongères chez des enfants débiles; il ajoute qu'ayant demandé à l'un de ceux-ci pourquoi il avait menti, l'enfant répondit : « Je ne sais pas.» Il en conclut, avec raison, que les enfants arriérés obéissent, en ce cas, à une impulsion instinctive, de nature morbide.

Тоби Йонкхер также приводит несколько примеров лживых историй у дебильных детей; он добавляет, что, когда спросил у одного из них, почему он солгал, ребенок ответил: «Я не знаю». Из этого он, с основанием, заключает, что отсталые дети повинуются, в этом случае, инстинктивному импульсу болезненной природы.

Toute l'école pédagogique belge insiste d'ailleurs avec raison sur la fréquence et la complexité des mensonges chez les arriérés.

Вся бельгийская педагогическая школа настаивает, впрочем, с основанием, на частоте и сложности лжи у отсталых.

Avant de terminer l'étude de la mythomanie chez l'enfant, je dois, Messieurs, étudier avec vous un facteur de la plus haute importance dans l'étiologie de la fabulation fantastique infantile, auquel j'ai déjà fait tout à l'heure allusion, et dont nous allons pouvoir mesurer le rôle prépondérant dans la genèse des romans imaginaires des enfants accusateurs.

Прежде чем закончить изучение мифомании у ребенка, я должен, Господа, изучить с вами фактор самого высокого значения в этиологии инфантильной фантастической выдумки (фабуляции), на которую я уже сделал сейчас намек, и чью преобладающую роль в возникновении воображаемых романов детей-обвинителей мы сможем измерить.

Je veux parler de la suggestion étrangère qui alimente et enrichit toujours, déforme souvent, et crée parfois de toutes pièces la fable racontée par le petit sujet. Lasègue, Bourdin, Brouardel, Motet, P. Garnier, ont tour à tour insisté, dans des travaux classiques, sur le rôle de la suggestion dans l'édification du roman accusateur chez les enfants.

Я хочу говорить о постороннем внушении, которое питает и обогащает всегда, деформирует часто, и создает иногда целиком выдумку, рассказанную маленьким субъектом. Лазег, Бурден, Бруардель, Моте, П. Гарнье, по очереди настаивали, в классических трудах, на роли внушения в построении обвинительного романа у детей.

Cette influence suggestive est d'autant plus marquée que l'enfant est plus jeune, et je ne saurai vous en donner une meilleure idée qu'en vous résumant ici quelques observations vraiment probantes de ce processus.
Voici un cas type du genre, observé par Lasègue, et dont j'emprunte à mon vénéré maître Motet la relation résumée à la Société de Médecine légale :

Это внушающее влияние тем более выражено, чем ребенок моложе, и я не сумел бы вам дать лучшую идею об этом, как резюмируя здесь несколько действительно убедительных наблюдений этого процесса. 
Вот типичный случай этого рода, наблюденный Лазегом, и краткое сообщение о котором, сделанное в Обществе судебной медицины, я заимствую у моего почитаемого учителя Моте:

« Un écolier rentre en retard au domicile; sa mère le gronde.
Qu'as-tu fait? Pas de réponse. — Tu as encore été courir? — Oui, maman. — Où cela? Pas de réponse. — Avec des hommes, peut-être? Dis la vérité, ou tu seras battu! — Oui, maman.
De questions en questions, et de « oui maman » en « oui maman », la mère finit par faire raconter à l'enfant un prétendu attentat à la pudeur commis par un commerçant d'une rue voisine.

«Один школьник возвращается с опозданием домой; мать его бранит.
Что ты сделал? Нет ответа. — Ты опять бегал? — Да, мама. — Где это? Нет ответа. — С мужчинами, может быть? Говори правду, или ты будешь бит! — Да, мама.
От вопроса к вопросу, и от «да, мама» к «да, мама», мать заканчивает тем, что заставляет ребенка рассказать о якобы покушении на стыдливость, совершенном торговцем с соседней улицы.

A l'arrivée du père, la mère s'écrie avec colère : « Répète à ton père ce que tu viens de m'avouer! »
Et l'enfant raconte l'histoire désormais fixée dans son esprit, et la répète encore mot à mot devant le commissaire de police et devant un juge d'instruction, qui ouvre une enquête; et l'enfant, suivant son récit, désigne la maison.

По прибытии отца, мать восклицает с гневом: «Повтори своему отцу то, в чем ты только что мне признался!»
И ребенок рассказывает историю, отныне зафиксированную в его уме, и повторяет ее еще слово в слово перед комиссаром полиции и перед следователем, который открывает расследование; и ребенок, следуя своему рассказу, указывает дом.

Le commerçant qu'il accuse, et qui ne comprend rien à ce qui se passe, proteste avec énergie, donne la preuve qu'il n'était pas seul au moment où l'enfant prétend qu'il a été l'objet de ses attouchements.
Le magistrat instructeur charge le Dr Lasègue d'examiner l'enfant, qui finit par avouer que l'attentat à la pudeur n'avait jamais existé que dans l'imagination de sa mère. »

Торговец, которого он обвиняет и который ничего не понимает в том, что происходит, протестует с энергией, дает доказательство, что он был не один в момент, когда, по утверждению ребенка, он был объектом его прикосновений.
Следователь поручает доктору Лазегу осмотреть ребенка, который в конечном итоге признается, что непристойного посягательства никогда не существовало, кроме как в воображении его матери».

Bourdin raconte, en une observation curieuse que je résume ici, le fait suivant:
Une petite fille de cinq ans, abandonnée, d'ailleurs gentille et gracieuse, fut adoptée par M. et Mme X..., et bientôt admise par eux dans leur intimité.
Un jour, à l'occasion d'un procès à grand scandale, les parents adoptifs firent à haute voix la lecture et le commentaire de ce procès, en présence de l'enfant, qui jouait avec ses poupées et semblait incapable de comprendre la conversation.

Бурден рассказывает в одном любопытном наблюдении, которое я здесь резюмирую, следующий факт:
Одна маленькая пятилетняя девочка, брошенная, впрочем, милая и грациозная, была усыновлена господином и госпожой X..., и вскоре допущена ими в своё уединение.
Однажды, в случая одного процесса с большим скандалом, приёмные родители вслух читали и комментарий этого процесса в присутствии ребенка, который играл со своими куклами и казался неспособным понять разговор.

Quelques jours plus tard, Mme X... surprit sa petite fille qui, dans le salon, se livrait sur sa poupée à des démonstrations obscènes.
Interrogée, l'enfant répondit sans s'émouvoir qu'elle faisait à sa poupée ce qu'on lui avait fait à elle-même; et, la confidence allant son train, la petite déclara qu'étant en nourrice, elle jouait au petit mari avec son frère de lait, âgé de dix ans, puis plus tard avec son père nourricier, puis son grand-père, etc.

Несколько дней спустя, госпожа X... застала свою маленькую девочку, которая в салоне предавалась на своей кукле непристойным демонстрациям.
Опрошенная, девочка ответила, не волнуясь, что она делает своей кукле то, что ей сделали самой; и, уверенно следуя своим курсом, малышка заявила, что, будучи у кормилицы, она играла в маленького мужа со своим молочным братом, возрастом десяти лет, затем позже со своим кормильцем, затем своим дедушкой, и т.д.

Et le récit fut épicé de détails sur les douleurs ressenties par elle, l'innocente victime, etc. Emoi des parents adoptifs, enquête, protestations, etc.
L'examen médical démontra l'inanité des affirmations de l'enfant qui, finalement, avoua son mensonge et confessa qu'elle avait voulu faire comme les dames que l'on avait mises dans le journal.

И рассказ был сдобрен деталями о болях, пережитых ею, невинной жертвой, и т.д. Волнение приемных родителей, расследование, протесты и т.д.
Медицинское обследование доказало тщетность утверждений ребенка, который окончательно признался в своей лжи и исповедался, что она хотела сделать как дамы, которых поместили в газету.

Enfin, je vous rappellerai ici l'observation que j'ai publiée au Congrès de Grenoble, en 1902, dans mon Rapport sur les Autoaccusateurs, et dans laquelle un garçon de neuf ans, amené par ses parents devant le commissaire de police, dénonça toute une série d'attentats à la pudeur et d'actes de pédérastie, commis sur lui depuis de longs mois, par deux individus, devant d'autres hommes et en présence de cinq autres enfants, dans une maison et à des heures déterminées.

Наконец, я вам напомню здесь наблюдение, которое я опубликовал на Конгрессе в Гренобле, в 1902 году, в моем Докладе о Самообвинителях, и в котором один девятилетний мальчик, приведенный своими родителями к комиссару полиции, донёс о целой серии непристойных посягательств и актов педерастии, совершенных над ним в течение долгих месяцев двумя индивидами перед другими мужчинами и в присутствии пяти других детей, в одном доме и в определенные часы.

L'enquête de la Préfecture de police aboutit à un résultat négatif et à l'impossibilité d'une telle histoire. A l'Infirmerie spéciale du Dépôt, où j'examinai, avec le Dr P. Garnier, l'enfant accusateur, celui-ci nous fit oralement et consigna dans un long factum écrit, le récit détaillé des orgies les plus lubriques, des scènes de luxure les plus extraordinaires; avouant, d'ailleurs, dans une autoaccusation de perversité fort curieuse, qu'il retournait de lui-même à ces infâmes rendez-vous, parce qu'il y prenait plaisir, etc. l'enfant éprouvait une joie manifeste à étaler sa perversité génitale.

Расследование Префектуры полиции привело к негативному результату и к невозможности такой истории.
В Специальной лечебнице Депo, где я осматривал, с доктором П. Гарнье, ребенка-обвинителя, этот последний нам поведал устно и изложил в длинной письменной записке детальный рассказ о самых сладострастных оргиях, самых экстраординарных сценах роскоши; признаваясь, впрочем, в одном самообвинении в перверсивности весьма любопытном, что он возвращался сам на эти гнусные свидания, потому что он находил в этом удовольствие, и т.о. ребенок испытывал явную радость выставлять напоказ свою генитальную перверсивность.

Or, ce prétendu petit satyre était un bambin de neuf ans, que l'examen médical démontrait exempt de tout attentat, de toute violence, et d'ailleurs dépourvu de toute capacité sexuelle active; l'attitude naïve, la mine innocente et l'air candide du petit contrastaient étrangement avec le monstrueux érotisme de ses révélations.

Итак, этот якобы маленький сатир был девятилетним малышом, которого медицинское обследование показывало свободным от всякого покушения, всякого насилия, и, впрочем, лишенным всякой активной сексуальной способности; наивная поза, невинный вид и откровенный взгляд малыша странно контрастировали с чудовищным эротизмом его откровений.

Finalement, pressé de questions, le garçonnet avoua que tout n'était que mensonge dans ses dires, et qu'il n'avait raconté toutes ces histoires qu'à force de s'en entendre demander et même exiger l'aveu par ses parents. Ceux-ci, dans leur curiosité malsaine, avaient éduqué, stylé l'érotisme imaginaire de leur enfant, et avaient fourni, par le contenu obscène de leurs questions, les matériaux de ce roman de haute perversité lubrique.

Наконец, прижатый вопросами, мальчуган признался, что всё было лишь ложью в его речах, и что он рассказал все эти истории только из-за того, что слышал, как у него спрашивали и даже требовали признания его родители.
Эти последние, в своем нездоровом любопытстве, воспитали, отшлифовали воображаемый эротизм своего ребенка, и составили, непристойным содержанием своих вопросов, материалы этого романа высокой сладострастной перверсивности.

On voit, par ces exemples, la puissante influence exercée sur les dépositions des enfants par les conversations de l'entourage et les questions des parents.
Ce sont souvent celles-ci qui constituent seules, ou presque seules, le dossier des accusations portées par les enfants.

Видно, посредством этих примеров, могущественное влияние, оказываемое на показания детей разговорами окружения и вопросами родителей. 
Часто лишь эти вопросы единственно и составляют досье обвинений, выдвигаемых детьми.

Sous le coup de la surprise et de l'indignation, l'entourage, et surtout la famille, avide de savoir les détails de l'attentat et de préciser l'heure, le lieu, les mobiles, etc., de l'acte criminel, accablent de questions l'enfant interdit et troublé, dont la confusion est mise sur le compte de la honte ou du repentir, et dictent sans s'en douter, au petit sujet, les réponses impatiemment attendues.
Ainsi s'arrange et se fixe une histoire, que l'enfant apprend par coeur, et dont rien, ensuite, ne saurait le faire démordre.

Под ударом удивления и негодования, окружение, и особенно семья, жаждущие знать детали покушения и уточнить час, место, мотивы, и т.д., криминального акта, подавляют вопросами ребенка, ошеломленного и встревоженного, чье смущение представляется стыдом или раскаянием и диктуют, не сомневаясь в этом, маленькому субъекту нетерпеливо ожидаемые ответы. 
Таким образом устраивается и фиксируется история, которую ребенок учит наизусть, и от которой ничто, затем, не могло бы заставить его отступиться.

L'enfant n'en veut rien oublier en la récitant, reste invariablement fidèle à la version fixée dans sa mémoire, et n'apporte à son récit de variantes, que celles qui lui sont commodément suggérées par les interrogatoires successifs.

Ребенок ничего не хочет из этого забывать, перечитывая, остается неизменно верным версии, зафиксированной в памяти, и привносит в свой рассказ варианты только те, которые ему удобно были внушены последовательными допросами.

Ce processus de fabulation infantile par suggestion tient d'abord à l'extrême suggestibilité de l'enfant, dont Binet et ses collaborateurs ont si bien démontré les lois et les effets; à la suggestibilité, mise ici en jeu par la vanité et la crainte; ensuite, comme l'a bien fait remarquer Vibert, à la paresse de sa volonté, qui lui dicte, aux questions posées, les réponses les moins pénibles, celles qui demandent le moins d'effort, qui se font par oui et par non; enfin, à l'inconscience des conséquences de ses accusations.

Этот процесс инфантильной выдумки (фабуляции) посредством внушения держится сначала на крайней внушаемости ребенка, законы и эффекты которой Бине и его сотрудники так хорошо доказали; на внушаемости, пущенной здесь в ход тщеславием и страхом; затем, как хорошо заметил Вибер, на лености своей воли, которая диктует ему на поставленные вопросы ответы наименее тягостные, те, которые требуют наименьшего усилия, которые делаются через да и нет; наконец, на бессознательности последствий своих обвинений.

On comprend comment les enfants peuvent être ainsi passivement amenés à des dépositions monstrueuses de criminalité et cependant vides de toute réalité.
On trouve ainsi, dans les manifestations si variées de la fabulation infantile, un mélange inégal, suivant les cas, d'inventivité active et de suggestion passive, de création originale et d'emprunt à l'entourage, qui explique que, chez l'enfant, conformément, d'ailleurs, aux conclusions déjà citées de Marie Borst, le récit est plus fidèle que l'interrogatoire.

Понятно, как дети могут быть таким образом пассивно приведены к чудовищным показаниям преступности и, однако, пустым от всякой реальности.
Находят таким образом, в столь разнообразных проявлениях инфантильной выдумки (фабуляции), неравную смесь, исходя из случаев активной изобретательности и пассивного внушения, оригинального творения и заимствования у окружения, которая объясняет, что у ребенка, согласно, впрочем, уже цитированным заключениям Мари Борст, рассказ более верен, чем допрос.

Je remets, après l'étude de la mythomanie chez l'adulte, l'exposé des conclusions médico-légales qui ressortent de l'étude de ce syndrome chez l'enfant.
Mais, ne vous semble-t-il pas, Messieurs, que nous soyions, dès à présent, après cet exposé des faits, autorisés à intervertir l'adage populaire si souvent répété, et à donner à notre étude la conclusion générale suivante : l'erreur, volontaire souvent, involontaire presque toujours, sort de la bouche des enfants!

Я откладываю, до изучения мифомании у взрослого, изложение судебно-медицинских заключений, которые вытекают из изучения этого синдрома у ребенка.
Но, не кажется ли вам, Господа, что мы были бы, с настоящего момента, после этого изложения фактов, уполномочены переставить народную поговорку, столь часто повторяемую, и дать нашему изучению следующее общее заключение: ошибка, произвольная часто, непроизвольная почти всегда, исходит из уст детей!