Симптом – Фантазм
Жак-Ален Миллер
Жак-Ален Миллер
Symptôme – Fantasme
Jacques-Alain Miller
Jacques-Alain Miller
Mon propos trouve un point de départ clinique dans un trait de phénoménologie immédiate: votre patient se plaint de son symptôme, en revanche il se plaît à son fantasme*. Symptôme et fantasme trouvent à se répartir sur les deux versants du plaisir et du déplaisir. C'est au point que le sujet dispose du fantasme comme recours contre le symptôme.
Мое рассуждение находит клиническую отправную точку в одной черте непосредственной феноменологии: ваш пациент жалуется (se plaint) на свой симптом, тогда как он жалует (se plaît) свой фантазм*. Симптом и фантазм находят свое распределение по двум склонам удовольствия и неудовольствия. Настолько, что субъект располагает фантазмом как средством против симптома.
Le fantasme réussit là où le symptôme échoue/
Фантазм преуспевает там, где симптом терпит неудачу
Il y a une fonction consolatrice du fantasme. Ce n'est pas autrement qu'il a été introduit dans la psychanalyse, à savoir comme une production imaginaire à la disposition du sujet, sous le nom de rêve diurne. On se reportera aux Études sur l'hystérie et aux rêveries diurnes d'Anna O. qui constituent son théâtre privé – précisons qu'en revanche le rêve n'est pas un fantasme nocturne.
У фантазма есть утешительная функция. Именно так он и был введен в психоанализ, а именно как воображаемая продукция, находящаяся в распоряжении субъекта, под названием «грезы наяву». Следует обратиться к «Исследованиям истерии» и дневным грезам Анны О., которые составляют ее частный театр – уточним, что, напротив, сон не является ночным фантазмом.
Si on peut parler de consolation du fantasme, c’est que celui-ci est attenant à la consolation philosophique par excellence, celle de Diogène. Freud introduit précisément son texte «Un enfant est battu», son paradigme sur le fantasme, par la satisfaction masturbatoire. Le cynique verse cette satisfaction au compte du besoin, alors qu'elle est jouissance, jouissance phallique dans la mesure où elle fait l'impasse sur la jouissance de l'Autre, elle s'y refuse.
Если можно говорить об утешении (consolation) фантазма, то потому, что он примыкает к утешению философскому par excellence, утешению Диогена. Фрейд вводит свой текст «Ребенка бьют», свою парадигму фантазма, именно через мастурбаторное удовлетворение. Киник (le cynique) зачисляет это удовлетворение (satisfaction) в разряд потребности, тогда как оно есть наслаждение (jouissance), наслаждение фаллическое, поскольку оно обходит стороной наслаждение Другого, оно ему отказывает.
Que le fantasme fasse plaisir, fasse du plaisir, alors que le symptôme fait déplaisir, ce n'est pas seulement un trait de phénoménologie immédiate, cela renvoie également à deux modalités de jouissance, qui s'opposent selon ce que votre patient vous en communique.
То, что фантазм доставляет удовольствие, производит удовольствие, тогда как симптом причиняет неудовольствие, – это не только черта непосредственной феноменологии; это отсылает также к двум модальностям наслаждения, которые противопоставляются друг другу в зависимости от того, что сообщает вам об этом ваш пациент.
Or une inversion s'y manifeste aussi bien: n'est-ce pas un trait constant de votre clinique quotidienne que le sujet, volontiers disert sur son symptôme, soit discret, voire réticent sur son fantasme? Prolixe sur ses rêves, amateur de ses lapsus comme autant de mots d'esprit, il peut faire ses délices de ses actes manqués – mais sur le fantasme: motus! Ainsi, avec une constance toute spéciale, l'obsessionnel est volontiers intarissable sur son inhibition. Il n'est pas le moins du monde inhibé à cet égard. Son inhibition, il vous l'exhibe, vous en imbibe. Son fantasme, par contre, il se le garde.
Однако здесь также проявляется обратное: разве не является постоянной чертой вашей повседневной клиники то, что субъект, который так охотно и много говорит о своем симптоме в отношении своего симптома, оказывается сдержанным или даже уклончивым касательно своего фантазма? Многословный о своих снах, любитель своих оговорок как острот, он может находить особое удовольствие в своих ошибочных действиях – но о фантазме: молчок! Так, с особым постоянством невротик навязчивости неистощим в речах о своем торможении (inhibition). Он нисколько не заторможен (inhibé) в этом отношении. Свое торможение он вам выставляет напоказ, пропитывает вас им. Свой фантазм, напротив, он держит при себе.
À prendre fantasme et symptôme comme deux références, on constate donc que le sujet s'y rapporte selon deux modes très distincts. Comment rendre compte de cette différence qui a un caractère très général? Je pose que la réticence sur le fantasme, le pudendum du fantasme, tient à la structure même de la névrose. Nous pouvons mettre en fonction la honte, la honte du sujet à l'endroit de son fantasme, bien qu'il y ait aussi une honte du symptôme, dont se nourrit la dépression (ce qui justifie Lacan de la situer comme lâcheté morale). Mais le fait est que le fantasme, dans lequel le sujet met du sien tout autrement que dans le symptôme (où il s'éprouve serf du signifiant), se présente comme singulièrement désaccordé par rapport aux valeurs dont le sujet fait profession. La raison en est simple: chez le névrosé, le contenu du fantasme est emprunté à une jouissance qui n'est pas la sienne, la jouissance perverse. La clinique offre de constants exemples de cette dysharmonie. Faut-il ici évoquer le fantasme masochiste de la féministe? Ou typifier le fantasme agressif de l'humaniste, de l'hommaniste?
Если взять фантазм и симптом в качестве двух отсылок, можно отметить, таким образом, что субъект относится к ним двумя совершенно разными способами. Как объяснить это различие, имеющее самый общий характер? Я полагаю, что уклончивость в отношении фантазма, постыдность (pudendum) фантазма, обусловлена самой структурой невроза. Мы можем задействовать стыд как функцию, стыд субъекта перед своим фантазмом, хотя существует также и стыд симптома, которым питается депрессия (что оправдывает Лакана, когда он определяет ее как моральную трусость). Но дело в том, что фантазм, в который субъект вносит свой вклад совсем иначе, чем в симптом (где он ощущает себя рабом означающего), предстает в разительном несоответствии по отношению к ценностям, которые субъект исповедует. Причина проста: в неврозе содержание фантазма заимствовано из наслаждения, которое не является его собственным, – из перверсивного наслаждения. Клиника предоставляет постоянные примеры этого разлада. Стоит ли здесь упомянуть мазохистский фантазм феминистки? Или же представить в типичном виде агрессивный фантазм гуманиста (l’humaniste), [или точнее] гомманиста (l’hommaniste)?
Le sujet est structuralement dérangé par son fantasme. Ce n'est pas qu'il ne sache qu'en faire, car dans la règle il en fait du plaisir, mais un plaisir qui ne s'arrange pas bien avec le reste. Le fantasme indexe le culmen pathologique du sujet. Il fonctionne comme appareil signifiant à attraper, à apprivoiser la jouissance. Le fantasme réussit là où le symptôme échoue, c'est-à-dire à soutirer du plaisir à la jouissance.
Субъект структурно расстроен своим фантазмом. Не то чтобы он не знал, что с ним делать, ибо, как правило, он извлекает из него удовольствие, но удовольствие, которое не очень хорошо ладит с остальным (le reste). Фантазм указывает на патологическую кульминацию субъекта. Он функционирует как означающий аппарат, схватывающий, приручающий наслаждение. Фантазм преуспевает там, где симптом проваливается, то есть в том, чтобы извлечь удовольствие из наслаждения.
Мое рассуждение находит клиническую отправную точку в одной черте непосредственной феноменологии: ваш пациент жалуется (se plaint) на свой симптом, тогда как он жалует (se plaît) свой фантазм*. Симптом и фантазм находят свое распределение по двум склонам удовольствия и неудовольствия. Настолько, что субъект располагает фантазмом как средством против симптома.
Le fantasme réussit là où le symptôme échoue/
Фантазм преуспевает там, где симптом терпит неудачу
Il y a une fonction consolatrice du fantasme. Ce n'est pas autrement qu'il a été introduit dans la psychanalyse, à savoir comme une production imaginaire à la disposition du sujet, sous le nom de rêve diurne. On se reportera aux Études sur l'hystérie et aux rêveries diurnes d'Anna O. qui constituent son théâtre privé – précisons qu'en revanche le rêve n'est pas un fantasme nocturne.
У фантазма есть утешительная функция. Именно так он и был введен в психоанализ, а именно как воображаемая продукция, находящаяся в распоряжении субъекта, под названием «грезы наяву». Следует обратиться к «Исследованиям истерии» и дневным грезам Анны О., которые составляют ее частный театр – уточним, что, напротив, сон не является ночным фантазмом.
Si on peut parler de consolation du fantasme, c’est que celui-ci est attenant à la consolation philosophique par excellence, celle de Diogène. Freud introduit précisément son texte «Un enfant est battu», son paradigme sur le fantasme, par la satisfaction masturbatoire. Le cynique verse cette satisfaction au compte du besoin, alors qu'elle est jouissance, jouissance phallique dans la mesure où elle fait l'impasse sur la jouissance de l'Autre, elle s'y refuse.
Если можно говорить об утешении (consolation) фантазма, то потому, что он примыкает к утешению философскому par excellence, утешению Диогена. Фрейд вводит свой текст «Ребенка бьют», свою парадигму фантазма, именно через мастурбаторное удовлетворение. Киник (le cynique) зачисляет это удовлетворение (satisfaction) в разряд потребности, тогда как оно есть наслаждение (jouissance), наслаждение фаллическое, поскольку оно обходит стороной наслаждение Другого, оно ему отказывает.
Que le fantasme fasse plaisir, fasse du plaisir, alors que le symptôme fait déplaisir, ce n'est pas seulement un trait de phénoménologie immédiate, cela renvoie également à deux modalités de jouissance, qui s'opposent selon ce que votre patient vous en communique.
То, что фантазм доставляет удовольствие, производит удовольствие, тогда как симптом причиняет неудовольствие, – это не только черта непосредственной феноменологии; это отсылает также к двум модальностям наслаждения, которые противопоставляются друг другу в зависимости от того, что сообщает вам об этом ваш пациент.
Or une inversion s'y manifeste aussi bien: n'est-ce pas un trait constant de votre clinique quotidienne que le sujet, volontiers disert sur son symptôme, soit discret, voire réticent sur son fantasme? Prolixe sur ses rêves, amateur de ses lapsus comme autant de mots d'esprit, il peut faire ses délices de ses actes manqués – mais sur le fantasme: motus! Ainsi, avec une constance toute spéciale, l'obsessionnel est volontiers intarissable sur son inhibition. Il n'est pas le moins du monde inhibé à cet égard. Son inhibition, il vous l'exhibe, vous en imbibe. Son fantasme, par contre, il se le garde.
Однако здесь также проявляется обратное: разве не является постоянной чертой вашей повседневной клиники то, что субъект, который так охотно и много говорит о своем симптоме в отношении своего симптома, оказывается сдержанным или даже уклончивым касательно своего фантазма? Многословный о своих снах, любитель своих оговорок как острот, он может находить особое удовольствие в своих ошибочных действиях – но о фантазме: молчок! Так, с особым постоянством невротик навязчивости неистощим в речах о своем торможении (inhibition). Он нисколько не заторможен (inhibé) в этом отношении. Свое торможение он вам выставляет напоказ, пропитывает вас им. Свой фантазм, напротив, он держит при себе.
À prendre fantasme et symptôme comme deux références, on constate donc que le sujet s'y rapporte selon deux modes très distincts. Comment rendre compte de cette différence qui a un caractère très général? Je pose que la réticence sur le fantasme, le pudendum du fantasme, tient à la structure même de la névrose. Nous pouvons mettre en fonction la honte, la honte du sujet à l'endroit de son fantasme, bien qu'il y ait aussi une honte du symptôme, dont se nourrit la dépression (ce qui justifie Lacan de la situer comme lâcheté morale). Mais le fait est que le fantasme, dans lequel le sujet met du sien tout autrement que dans le symptôme (où il s'éprouve serf du signifiant), se présente comme singulièrement désaccordé par rapport aux valeurs dont le sujet fait profession. La raison en est simple: chez le névrosé, le contenu du fantasme est emprunté à une jouissance qui n'est pas la sienne, la jouissance perverse. La clinique offre de constants exemples de cette dysharmonie. Faut-il ici évoquer le fantasme masochiste de la féministe? Ou typifier le fantasme agressif de l'humaniste, de l'hommaniste?
Если взять фантазм и симптом в качестве двух отсылок, можно отметить, таким образом, что субъект относится к ним двумя совершенно разными способами. Как объяснить это различие, имеющее самый общий характер? Я полагаю, что уклончивость в отношении фантазма, постыдность (pudendum) фантазма, обусловлена самой структурой невроза. Мы можем задействовать стыд как функцию, стыд субъекта перед своим фантазмом, хотя существует также и стыд симптома, которым питается депрессия (что оправдывает Лакана, когда он определяет ее как моральную трусость). Но дело в том, что фантазм, в который субъект вносит свой вклад совсем иначе, чем в симптом (где он ощущает себя рабом означающего), предстает в разительном несоответствии по отношению к ценностям, которые субъект исповедует. Причина проста: в неврозе содержание фантазма заимствовано из наслаждения, которое не является его собственным, – из перверсивного наслаждения. Клиника предоставляет постоянные примеры этого разлада. Стоит ли здесь упомянуть мазохистский фантазм феминистки? Или же представить в типичном виде агрессивный фантазм гуманиста (l’humaniste), [или точнее] гомманиста (l’hommaniste)?
Le sujet est structuralement dérangé par son fantasme. Ce n'est pas qu'il ne sache qu'en faire, car dans la règle il en fait du plaisir, mais un plaisir qui ne s'arrange pas bien avec le reste. Le fantasme indexe le culmen pathologique du sujet. Il fonctionne comme appareil signifiant à attraper, à apprivoiser la jouissance. Le fantasme réussit là où le symptôme échoue, c'est-à-dire à soutirer du plaisir à la jouissance.
Субъект структурно расстроен своим фантазмом. Не то чтобы он не знал, что с ним делать, ибо, как правило, он извлекает из него удовольствие, но удовольствие, которое не очень хорошо ладит с остальным (le reste). Фантазм указывает на патологическую кульминацию субъекта. Он функционирует как означающий аппарат, схватывающий, приручающий наслаждение. Фантазм преуспевает там, где симптом проваливается, то есть в том, чтобы извлечь удовольствие из наслаждения.
ПРОДОЛЖЕНИЕ – В ПОДПИСКЕ
[1] * À l'orée de son cours au département de psychanalyse de l'université Paris 8 intitulé «L'orientation lacanienne. Du symptôme au fantasme, et retour», J.-A. Miller a prononcé cette intervention en octobre 1982 lors des Journées d'études de l'École de la Cause freudienne consacrées aux Moments cruciaux de la cure analytique. Elle a ensuite été publiée, condensée par l'auteur, dans les Actes de l'ECF, n°3, 1982, p. 13-15. Version relue pour la présente publication par Pascale Fari avec Romain Aubé, Hervé Damase et Ariane Ducharme.
В самом начале своего курса на кафедре психоанализа Университета Париж-8 под названием «Лакановская ориентация. От симптома к фантазму и обратно» Ж.-А. Миллер произнес это выступление в октябре 1982 года в рамках Учебных дней Школы фрейдова дела (École de la Cause freudienne), посвященных «Решающим моментам аналитического лечения». Впоследствии оно было опубликовано в сокращенном виде, подготовленном автором, в «Actes de l’ECF», № 3, 1982, с. 13–15. Версия, выверенная для настоящей публикации Pascale Fari при участии Romain Aubé, Hervé Damase и Ariane Ducharme.
[2] Игра слов: se plaint/ se plaît. Se plaindre (de) — жаловаться и se plaire (à) — жаловать, находить удовольствие, наслаждаться, любить (что-то делать). (Здесь и далее – прим. пер)
[3] par excellence (лат.) – по преимуществу.
[4] КИНИКИ (греч. οἱ Κυνικοί, лат. cynici – циники), школа киников, одна из т. н. сократических философских школ; основателями считаются, по разным данным, сократик Антисфен Афинский и Диоген Синопский. Киническое движение просуществовало не менее 800 лет, с 4 в. до н.э. по 4 в. н.э.; поскольку традиция была почти прервана в период 2–1 вв. до н.э. и затем возобновлена, можно говорить о двух периодах в истории кинизма: раннем (древнем) и римском.
Название школы происходит от прозвища Диогена κύων – «пес», по другому объяснению – от афинского гимнасия «Киносарг» (Κυνόσαργες), где занимался с учениками Антисфен. (Источник: КИНИКИ)
[5] От pudendum (лат.) – постыдный, позорный.
[6] От homme – человек, мужчина.
