Йазык переноса в психозах

Йазык переноса в психозах

I. ГИПОТЕЗА ЙАЗЫКА (ЛАЛАНГА) В ПЕРЕНОСЕ

Предположим следующую гипотезу: создание и использование «йазыка переноса» в качестве неопереноса при психозах.

Эта гипотеза исходит из наблюдения, что пара субъект предположительно знающий-перенос будет функционировать в психозах по-другому. Фактически, Лакан уточняет в своем семинаре «Ещё»: «Если я утверждал, что перенос мотивируется субъектом предположительно знающим, то это всего лишь особенное, конкретное приложение того, что уже есть в опыте» [4]. Итак, субъект предположительно знающий не может быть здесь тем, кто мотивирует перенос, поскольку знание уже присутствует на стороне психотика. Поэтому мы предлагаем исследовать пару йазык-перенос, заявив в лакановской манере, что если именно йазык мотивирует неоперенос, то это будет лишь частное, конкретное применение практики с психозами, где йазык переноса проявляется как новый «ткацкий станок» для плетения социальных связей.
Будем отталкиваться от заключения, заимствованного из случая психоза, замаскированного под легкую умственную отсталость, из случая который Жан Лельевр представлял в своем Докладе Клинической Секции Анжера [5]: «Ты умеешь говорить на Дональде?» –, спрашивает девочка. «Нет!», – отвечает он. Плюясь и истекая еще больше слюнями, она принимается крякать: «Куан! Куан-куан! Куан-куан-куан!» (Couin! couin-couin! couin-couin-couin), – говорит она. «Что тут следует услышать?», в растерянности задается вопросом терапевт. Продолжая крякать, ребенок указывает пальцем на его часы. «Пуатнадать часов десять минут» (Il est couinze heures dix), – сам удивляясь своей речи, крякает он в свою очередь. Это заставляет ее смеяться. Так был изобретен язык Дональд.

После этого сеанса редки были минуты, не посвященные изучению этого языка. Дональд стал языком трансфера. Его использование, к тому же, происходило и вне сеансов, захватив семью и институцию, в которой росла эта девочка.

Сделаем две предварительные ремарки. С одной стороны, язык Дональд появляется как языковое изобретение девочки – её личное изобретение, как говорит Мишель Лейрис [6], – и он воплощает йазык, лаланг (lalangue), который пишется Лаканом в одно слово. С другой стороны, освоение и практика языка Дональд парой ребенок-терапевт вводит необходимость «йазыка переноса» для «выковывания» (изобретения) социальной связи.

Однако, вся ли практика работы с психозами должна проходить через создание и использование йазыка переноса?

То, что речь идет о психозе, не мешает вере в бессознательное. Лакан это акцентирует так: «Именно поскольку есть бессознательное, и особенно йазык в качестве «сожительства» (cohabitation) с тем что определяется как бытие, называемое бытием говорящим, благодаря чему означающее может быть призвано в качестве знака (signe). Понимайте этот знак так, как вам угодно, в том числе и как thing на английском, вещь» [7].

Сопоставим это использование йазыка переноса и использование иностранного языка вне смысла, который Даниэль Руйон применяет в своем клиническом случае «Преимущества бессмыслицы (того, что вне-смысла)» [8] в «Анжерском совещании». В эхе (отзвуке) языка цифр, использованным его пациентом: «Святой Гобэн 601 + 0,2; Святой Луи 601 + 2» аналитик использует иностранный (английский) язык: «И что вы скажете сейчас? – Что ж, я скажу, что белое – это не черное». В этом случае, практика йазыка провоцирует не смех пациента, но некоторое облегчение.

Теперь сопоставим использование йазыка переноса и языка наугад, использованного Габриэлем Ломбарди в замечательном тексте «Лечение одного молчащего» [9], из того же сборника. Перед молчанием этого пациента, прерываемым лишь словами «Я вижу маленькие точки», аналитик применяет, без паузы, вслепую, наощупь: «Итак, я решил говорить с ним сам, продвигаясь как бы вслепую, наощупь, (...) без ожидания какого-либо ответа в перспективе».

Во всех этих клинических случаях хорошо видно, что мотив неопереноса – это не субъект предположительно знающий, но лаланг, в том смысле что именно он позволяет знаку стать означающим. Сделать знак – но из чего? – сделать знак из чего-то, что было бы вне смысла: звукоподражания, цифры, записи (trace).

Мы, таким образом, предполагаем, что благодаря означающему, которое способно создать знак, а вовсе не благодаря смыслу, разыгрывается партия неопереноса как вектора лечения.

[1] Freud (S.), «De la technique psychanalytique», Abrégé de psychanalyse, 1938.
[2] Lacan (J.), «D'une question préliminaire à tout traitement possible de la psychose» (1958), Écrits, Paris, Le Seuil, p. 583, 1966.
[3] Miller (J.-A.), «Enseignements de la présentation de malades» (1977), La Conversation d'Arcachon, Paris, Agalma-Le Seuil, Le Paon, p. 304.
[4] Lacan (J.), Le Séminaire XX, Encore (1972-73), Paris, Le Seuil, 1975, p. 131.
[5] Lelièvre (J.), «Le cas Ophélie», Déficience intellectuelle légère — Un mode d'être au monde, Mémoire n° 3 de la Section clinique d'Angers, Grammatica, hiver 1997, Numéro supplémentaire de L'Archive n° 4.
[6] Leiris (M.), «Biffures», La règle du jeu, p. 9-21.
[7] Lacan (J.), Le Séminaire XX, Encore (1972-73), op. cit., p.120.
[8] Rouillon (D.), «Les bienfaits du hors-sens», Le Conciliabule d'Angers, Paris, Agalma-Le Seuil, Le Paon, 1997, p. 163.
[9] Lombardi (G.), «Cure d'un mutique», Le Conciliabule d'Angers, op. cit., p. 135.


II. ТЕОРИЯ ЙАЗЫКА (ЛАЛАНГА)

Теперь обратимся к статье «Теория йазыка» [1] 1974 года, в которой Жак-Ален Миллер разворачивает (значение) слова йазык (lalangue), изобретенное Лаканом двумя годами ранее. В этой статье, психоанализ – это некий модус подхода к йазыку, и йазык мог бы стать основателем в том же качестве, как и бессознательное, структурированное как язык.
В более ранней статье, названной «U или «метаязыка нет» [2], Жак-Ален Миллер уже развивал термин, предшествующий йазыку: язык U – язык уникальный и окончательный. В этой статье, психоанализ – это лишь пересечение уникального языка.
Можно было бы сказать, что Фрейд входит через влечение, Лакан через язык, и Жак-Ален Миллер – через йазык.

А. Что такое йазык (lalangue)?

«Йазык может быть сделан из чего угодно, из того что болтается как в клоаке, так и в салонах»,уточняет он в 1974. Отсюда же лаланг Дональд Офелии, созданный из звукоподражаний, представленных в комиксах, йазык цифр пациента Даниэля Руйона, созданный из звучащих по радио биржевых котировок.
«Язык по существу аллювиальный, он создан из потоков, собирая в одном месте недоразумения, недопонимания и языковые изобретения каждого» [3], – добавит Жак-Ален Миллер в 1996 в «Потоке смыслов». И эти осадки возникают на следах, проторенных другими субъектами.

1. Одно прекрасное урчание

Возьмем в качестве литературного примера слово «пресвитер» (presbytère) (фр. «дом священника») Колетт [4], одно слово которое она подобрала в саду, где она бывала в детстве и из которого она сделала научное название одной маленькой улитки. Будучи ребенком, ее называли «Бель-Газу», как милое щебетание. Не является ли это йазыком?

«Слово «пресвитер» попалось в том году в сети моего чуткого слуха и произвело там разрушительное действие.
Кто-то обронил при мне: «Это, без сомнений, самый весёлый из пресвитеров…»
Мне и в голову не пришло расспросить родителей: «Что такое пресвитер?» Я вобрала в себя это загадочное Слово «пресвитер» попалось в том году в сети моего чуткого слуха и произвело там разрушительное действие.
Кто-то обронил при мне: «Это, без сомнений, самый весёлый из пресвитеров…»
Мне и в голову не пришло расспросить родителей: «Что такое пресвитер?» Я вобрала в себя это загадочное слово, такое шершавое в начале и такое протяжное и мечтательное в середине… Обогащённая тайной и сомнением, я засыпала с этим словом и брала его с собой на забор. «Пресвитер!» Поверх крыши курятника и сада Митонов я швырялась им в вечно туманный горизонт над Мутье. С высоты забора оно звучало анафемой. «Подите! Все вы пресвитеры!» – кричала я невидимым отлучённым.
Чуть позже слово потеряло для меня свою ядовитость, и я узнала, что «пресвитером» называют по-научному маленькую улитку в жёлтую и чёрную полоску… Неосторожность, допущенная мной, оказалась роковой; это произошло в одну из тех минут, когда ребёнок, каким бы серьёзным и фантазёром он ни был, мимолётно походит на то, что о нём думают взрослые…
– Мама! Взгляни, какого хорошенького маленького пресвитера я нашла!
– Хорошенького маленького кого?..
Я прикусила язык, но было поздно. Пришлось узнать – «В своём ли уме эта малышка?» – то, чего я так не желала узнавать, и называть «вещи своими именами»…
– Пресвитер – это руководитель религиозной общины.
– Ах, руководитель…
– Ну да… Закрой рот, дыши носом… Ну конечно… Я ещё пыталась противиться, бороться с чужим вторжением… прижимала к себе лохмотья своей экстравагантности; мне хотелось вынудить нашего священника на то время, что я пожелаю, превратиться в маленькую улитку по имени «пресвитер»…
– Скоро ли ты привыкнешь держать рот закрытым, когда молчишь? О чём ты думаешь?
– Ни о чём, мама…
…А затем я сдалась. Я струсила и вступила в сделку со своим разочарованием. Отбросив раздавленную улитку, я оставила при себе красивое слово, поднялась с ним на свою узкую, затенённую старыми кустами сирени террасу, выложенную, словно гнездо сороки-воровки, отполированными камешками и осколками стекла, окрестила её «Домом пресвитера» и стала священником на заборе».
(Перевод взят из книги «Дом Клодины», 1994)

2. Полнота экивоков

«Язык, помимо всего прочего, есть не более чем совокупность экивоков, которым история позволила в нем сохраниться» [5], – пишет Лакан в «Оглушенных». Позже в «Ещё» он добавит: «Йазык, именно он позволил мне сделать из моего S2 вопрос, и спросить себя – правда ли о них (est-ce d'eux) – экивоках – идет речь в языке? [6] В 1974 г. Жак-Ален Миллер переводит это таким образом: «Омофония – это мотор йазыка» [7]. И действительно, благодаря омофонии «куан» (couin) и «пятнадцать / канз» (quinze) выпадает случайно в «пуатнадать часов десять минут» (куанз ёр дис / couinze heures dix) терапевта в случае Офелии, и что йазык Дональд, йазык звука, оказывается йазыком трансфера. Это операция а-ля Мишель Лейрис, и, как её обозначает Жак-Ален Миллер в 1996, «она полностью подчинена экивоку» [8].

В. Какое отношение поддерживает йазык с языком?

В семинаре «Ещё» [9] Лакан различает знание о йазыке, которое возвращает к языку, и умению-обходиться с йазыком (savoir-faire avec lalangue), о котором свидетельствует бессознательное. Жак-Ален Миллер [10] это переводит в 1974 г. двояко: с одной стороны, «язык – это не йазык (...) он вторичен по отношению к йазыку, (...) он есть лишь результат работы над йазыком»; а с другой, «в языке нет субъекта предположительно знающего, нет каталепсии – зафиксированности – языка, не существует господства языка».

1. Йазык бунтующий и неуправляемый (immaîtrisable)

Йазык является неуправляемым, поскольку в йазыке не существует двух высказываний, которые были бы похожи, «в нем нет ничего, кроме различий». Это определенный способ всерьез отнестись к идее Соссюра. И это означает, что первый смысл означающего утрачен навсегда: маленькое s исчезает под большим S.
Бель-Газу в этом плане переживает определенный опыт: после игры со словом «пресвитер», она использует это слово в научном дискурсе, после – в обыденной речи: «Слово теряет свой яд» (Le mot perdit de son venin). Каким образом использовать эти различия? В поле языка, сочленение S1-S2 вызывает эффекты смысла, где процесс означивания изобилует. Субъект здесь может быть идентифицирован. В поле лаланга, прежде чем устанавливается порядок означающих, имеется означающая цепочка без эффекта смысла. Это матема S // s de D из «Утечки смысла» (Fuite de sens) [11].
В опыте пациента Даниэля Руйона с биржевыми цифрами, которые выстраиваются в ряд одно относительно другого, нет смыслового эффекта. Субъект обнаруживает находит отделенным от означающей цепочки, вне цепи. У него есть умение-обходиться с йазыком, однако нет знания о йазыке.

2. Йазык как основатель (lalangue fondatrice) и бессознательное, структурированное как язык

Здесь возникает ложное разделение о котором говорил Жак-Ален Миллер в «Производить субъект?» (Produire le sujet?) [12]: субъект находится вне смысла, он отделен от цепочки означающих; он возникает из ничего, это творение означающего; однако субъект должен также возникнуть из живого, он возникает из своего первого статуса объекта, незначительного объекта материнского желания. Такую констатацию делает, к примеру, одна воспитательница насчет подопечного аутиста. «На каком языке нужно с ним разговаривать?», – задается она вопросом. «Я использовала свой родной язык, не заботясь, понимает ли он меня и не ожидая ответа. И вот, это длится два года. Наши взгляды не встречаются. Когда я посылаю ему мяч, он его не принимает. Однажды утром, когда я повернула его спиной, он попросил у меня конфету, и это произвело на меня такой эффект, как если бы мой кот начал говорить».
По-видимому именно так нужно понимать фразу Лакана в «Ещё». «Йазык воздействует на нас прежде всего тем, что он содержит как эффекты то, что суть – аффекты. Если мы говорим что бессознательное структурировано как язык, именно в этом эффекты йазыка, уже присутствующие здесь как знание, идут далеко по ту сторону того, что говорящее бытие способно высказать» [13].

С. Какое отношения йазык устанавливает с влечением?

Вернемся к Фрейду и к сочленению, которое Лакан производит в XI Cеминаре между влечением и означающей цепочкой.
Для Фрейда, говорит Лакан, влечение функционирует как означающая цепочка, организованная грамматически. Эта цепочка охватывает, огибает объект влечения, не достигая его. Влечение характеризуется тем, что оно – ацефал – безголово, говорит Лакан [14]. Это, таким образом, бытие типа «что» (quod), «кто» у которого загадочен, скрыт», уточняет Жак-Ален Миллер [15] в «Анжерском совещании» – что, это означает нечто, однако мы не знаем, что именно оно означает.
В своем курсе, названном Silet, Жак-Ален Миллер делает из влечения сочленение между повторением и переносом, то есть повторением означающего, выработкой которого является наслаждение: «Повторение как автоматизм эквивалентно означающей цепочке которая одновременно избегает и очерчивает центральное место реального, которое задействует перенос»[16]. Он предлагает следующую схему:
Следовательно, существует связь между йазыком и влечением, идущая через повторение и перенос: наслаждение, производимое означающей цепочкой. Здесь мы имеет эскиз йазыка переноса: означающая цепочка йазыка, вне смысла, которая организует наслаждение, прочерчивая путь от символического к реальному.

1. Истина в действии, свободная, сорвавшаяся в цепи (déchaînée)

Если означающая цепочка лаланга производит эффект истины, это происходит в акте. Как пишет в 1974 г. Жак-Ален Миллер [17], без этого йазыка не было бы истины; и истина этого йазыка не может быть определена – она в этом акте и действует, свободная, «сорвавшаяся в цепи».
Достаточно вспомнить гнев маленького Ганса на отца, и означающую цепь, которую он тогда использует: «Ах ты, лампа! Полотенце!» [18]», чтобы понять, куда он безнадежно целит: в центральное место Реального. Это то, что заставляет отца сказать, что это в будущем – преступник.
Отсюда и слово «ire–a–cible» [19] (буквально гнев имеет цель), которое Жак-Ален Миллер написал в 1989 в «Пире аналитиков»: гнев целит в объект а.
Точно так же, повторение «Я вижу маленькие точки» пациента Ломбарди, всегда сопровождаемое возбуждением, вероятно указывает на место недостижимого реального: «Он не мог ничего сказать об этих точках, ни количество, ни качество, кроме того, что они неописуемо малы. Ничего. Ни слова» [20].

2. Оскорбление и имя собственное наслаждения

Итак, эффекты йазыка идут дальше того, что говорящее бытие способно высказать. Один из первых эффектов йазыка – это аффект. Особенно гнев. Однако, если влечение – это цвет пустоты (couleur de vide), что оно не достигает объекта, тогда как аффект получает здесь цвет объекта.
Достаточно открыть комикс с Тинтином [21] чтобы понять, что когда входит переполненный гневом капитан Аддок и следует череда оскорблений:
«Негодяй! Башибузуки («сорвиголова»)! Эктоплазма!», в реальности все эти означающие негодны, чтобы выразить гнев.
Как говорит Жак-Ален Миллер: «Мы можем сказать так о ком угодно: некто, в падении, в отрицании всех означающих – А перечеркнутое –, некто, кто спасается от несчастья, и кто приходит сюда с быстротой стрелы, пытается быть означающим бытия Другого, то есть означающим Другого как объект маленькое а» [22].
Вот формула оскорбления, которую он предлагает:
а
S { ______ }
Ⱥ
Тогда как капитан Аддок взвинченный, нервированный, пытается найти свое имя оскорбления после смерти Эрже, то Офелия, напротив, в психозе, уже попала в цель! Ее оскорбление достигло цели в самом начале. На первом же сеансе она выплевывает оскорбление «Ты похож на зайца» (un lièvre), – это название животного, которое в йазыке становится экивоком фамилии терпаевта «Лельевр» (Lelièvre): «Я не очень-то рада прийти к тебе на прием! С такой стрижкой ты похож на зайца!»
Офелия выходит на аналитическую сцену через ненависть. Оскорблением она бьет в плохое (какон) своего бытия в Другом.
Ненависть – это «один из путей к бытию», – уточняет Жак-Ален Миллер, и «оскорбление приходит тогда, когда уже нет слов ее выразить, когда невозможно думать и когда задыхаются от ярости» [23].
Так мы можем услышать и «El Doctor esta cachuso» [24]. Доктор испорчен/искалечен, фраза, которая заставила смеяться пациента Габриеля Ломбарди. В данном случае, впрочем, речь не о ненависти, а об иронии. Здесь обнажается функция кажимости (semblant): не-одурачивать (non-dupe).

В. Знание предположительное и знание уже-присутствующее в психозах

Лакан [25] различает в семинаре «Ещё» два вида бессознательного знания: знание о йазыке (savoir sur lalangue), который является достоянием языка, и умение-обходиться с йазыком (savoir-faire avec lalangue), которое является достоянием бессознательного.

  1. Знание о йазыке умение-обходиться с йазыком (savoir-faire avec lalangue)
«Всякая любовь поддерживается определенной связью между двумя бессознательными знаниями» [26], говорил Лакан. Если есть связь, то это означает, что есть различие. Бессознательное – это умение-обходиться (savoir-faire) с йазыком; тогда как язык – это бредни сумасшедшего знания насчет йазыка.
Делать это различие – значит различать бессознательное и язык. Язык – это лишь гипотеза, или предположительное знание относительно йазыка. «Язык, во-первых, это не существует». Язык – это то, что мы пытаемся знать в отношении функции йазыка»» [27]. Тогда как бессознательное – это свидетельство умения-обходиться с йазыком, которое не достижимо для говорящего существа (être parlant).
Во всех трех случаях, взятых в пример, Габриэля Ломбарди, Даниэля Руйона и Жана Лельевра, терапевт свидетельствует о способности обойтись с йазыком, который каждый раз от него ускользает.
Все трое ставят на эффекты йазыка, то есть на присутствие некоторого знания, которое, однако, идет существенно дальше чем то, что может быть высказано.
Можно даже сказать, во всех трех случаях, что терапевт ведет себя как крыса в лакановском лабиринте [28]: он делает знак пациенту о своем присутствии как единстве, то есть единстве крысином (unité ratière), те способном к обучению йазыку.

  1. Обучение йазыку и субъект предположительно знающий
По аналогии между крысиным единством (unité ratière) и бытием аналитика, вопрос знания трансформируется в вопрос изучения: «Вопрос (…) в том, чтобы узнать, сможет ли это крысиное единство (в целом речь идет об эксперименте – крысином лабиринте, и аналитик уподобляется крысе в лабиринте) научиться учиться?»[29].
Именно это и делают три терапевта: они учатся учиться. Они себя ведут в лабиринте йазыка, в этом устройстве сделанном из йазыка переноса, в некотором роде как аналитики-крысы.
А экспериментатор «тот, который в этом деле кое-что смыслит»[30], как говорит Лакан, – это психотик, «некто, для кого отношения к знанию основаны на отношении к йазыку, на обитании йазыка, на «сожительстве» (cohabitation) с ним».
Именно поскольку аналитик предполагает у психотика умение-обходиться с языком (savoir-faire avec la langue), поэтому он готов к обучению, и что благодаря желанию аналитика это уже имеющееся знание психотика может вырабатываться как бредовое знание о йазыке.

С. Перенос и любовь Другого

Если верно, что пара говорит на одном языке, чуждом третьему, лаланг переноса мог бы быть назван любовью. Между психотиком и аналитиком не может быть встречи без любви Другого. Опыт лабиринта останавливается именно в этом пункте: от экспериментатора не требуется любить свою крысу, и наоборот.
В паре Офелия-Лельевр, речь идет о ненавлюбленность (hainamoration). Девочка входит через ненависть, и йазык переноса устанавливается на любви Другого.

  1. Бредовая эротомания
Вопрос теперь вот в чем: как избежать бредовой эротомании, которую Жак-Ален Миллер [31] формулирует таким образом:

a –––>$ S2

И отсюда вся любовная драма, о которой говорит Лакан [32].
Какова разница между Кляйне Флехсиг (Маленький Флехсиг) Шребера и «Доктор искалечен» (El Doctor esta cachuso) пациента Ломбарди? Не тот же самый ли статус у трансфера на Флехсига и на Ломбарди?
В обоих случаях, субъект верит в любовь Другого. В обоих случаях устанавливается бредовая метафора: быть женщиной Бога у Шребера; быть сыном божиим у пациента Ломбарди. Однако, если Мемуары Шребера создают метафорический ответ этой любви Другого, то чтение Библии пациентом Ломбарди откладывает такой ответ, предпочитая ему метонимию, и включает субъекта в работу над новой профессией – ткать социальную связь с Другим общества, чем с бредовым Другим.
Приверженность Ломбарди идее стать точкой пристежки и адресатом «Я пишу стихотворения» (J'écris des poèmes) ориентирует в сторону новой социальной связи.

[1] Lacan (J.), «L'étourdit», Scilicet, n° 4, p. 47
[2] Lacan (J.), Le Séminaire XX, Encore, p.127.
[3] Miller (J.-A.), «Théorie de la langue», 1974.
[4] Miller (J.-A.), «La fuite du sens», leçon VI du 17/01/1996.
[5] Miller (J.-A.), «Théorie de lalangue», Ornicar?, n° 1, 1974: adressé au congrès de l'École freudienne et prononcé à Rome, ce discours semble constituer son «Rapport de Rome» à lui.
[6] Miller (J.-A.), «U ou "Il n'y a pas de méta-langage"», Reductio linguarum ad unam, Leibniz: la langue U, dérivée du terme de Haskell B. Curry de «U-language» — The Language being used.
[7] Miller (J.-A.), «La fuite du sens», leçon VII du 3l/0l/l996.
[8] Colette (S. D.), «Le curé sur le mur», La Maison de Claudine, Livre de poche, 1922.
[9] Lacan (J.), Le Séminaire XX, Encore, p. 127.
[10] Miller (J.-A.), «Théorie de lalangue», 1974.
[11] Miller (J.-A.), «La fuite du sens», leçon IX du 14/02/l996.
[12] Miller (J.-A.), «Produire le sujet?», Actes de l'École de la Cause freudienne, n° IV, Montpellier, 1983.
[13] Lacan (J.), Le Séminaire XX, Encore, p. 127.
[14] Lacan (J.), Le Séminaire XI, Les Quatre Concepts fondamentaux de la psychanalyse.
[15] Miller (J.-A.), «Clôture», Le Conciliabule d'Angers, p. 229.
[16] Miller (J.-A.), «Silet», leçon XII.
[17] Miller (J.-A.), «Théorie de lalangue», 1974.
[18] Freud (S.), «Analyse d'une phobie chez un petit garçon de cinq ans», Cinq psychanalyses.
[19] Miller (J.-A.), «Le Banquet des analystes», leçon VI du 13/12/1989.
[20] Lombardi (G.), «Cure d'un mutique», Le Conciliabule d'Angers, op. cit., p. 135.
[21] Hergé, Albums de Tintin
[22] Miller (J.-A.), «Le Banquet des analystes», leçon VI du 13/12/1989.
[23] Ibid.
[24] Lombardi (G.), «Cure d'un mutique», Le Conciliabule d'Angers, op. cit., p. 135.
[25] Lacan (J.), Le Séminaire XX, Encore, p. 127.
[26] Ibid., p. 131.
[27] Ibid., p. 126.
[28] Ibid., p. 128.
[29] Ibid.
[30] Ibid.
[31] Miller (J.-A.), «Produire le sujet?», Montpellier, 1983.
[32] Lacan (J.), Le Séminaire XX, Encore, p. 132.


III. АЛГОРИТМ(Ы) ПЕРЕНОСА

Если у Фрейда и была идея о методе, более подходящем для психозов, Лакан не оставил нам его формулы.
Алгоритм переноса, который Лакан [1] предлагает в 1967, вновь обращается к формуле бессознательного структурированного как язык. Эта формула – лишь частный случай применения опыта.

ST–––––––––––––––––> SQ
__________
s(S1, S2,..., Sn)

Какой была бы формула неопереноса в качестве частного случая применения практики с психозами?

А. Означающее переноса и Одно, воплощенное в йазыке

Означающее трансфера, ST, формализованное Лаканом в формуле субъекта предположительно знающего, не абы какое означающее. Это Одно означающее, или означающее господское, как Лакан определяет его в семинаре «Ещё»: «Существует порядок означающих в том смысле, как он учреждается через обертывание (enveloppement), благодаря чему удерживается вся цепочка» [2].
Мы можем здесь сделать отсылку к статье Жака-Алена Миллера, «Матрица» [3], которая различает маркеры и места Всё и Ничего, со схемой стратификации и комментарием: «Отметка как единство – это лишь концентрическая совокупность. Совокупность – это знак расширенный, размноженный» (La marque comme unité n'est que la totalité concentrée. Et la totalité est la marque dilatée, multipliée.). Отсюда схема:

R))))))

Можно было бы сопоставить эту стратификацию с той, которую Лакан называет «единство совокупления субъекта со знанием» в «Ещё»: «S1, улей (essaim), господское означающее, обеспечивает имитацию (imité), имитацию совокупления субъекта со знанием» [4]. Отсюда схема:

S1 (S1 (S1 (S1 --------------->S2)))

Воплощенное в йазыке Одно – это нечто, остающееся неразличимым между феноменом, словом, фразой, даже всей мыслью. Именно его я имею в виду, говоря о господском означающем» [5].
Понимая это «Я-вижу-маленькие-точки» (Je-vois-des-petits-points) как Одно, воплощенное в йазыке, господское означающее, которое устанавливается из оболочки, благодаря которой сохраняется вся цепь; то есть отметина – это некое единство, но также и концентрированная совокупность, и тогда то, что выкрикивает пациент Ломбарди – это вся его мысль.

[1] Lacan (J.), «Proposition du 9 octobre 1967 sur le psychanalyste de l'École», Scilicet, n° 1.
[2] Lacan (J.), Le Séminaire XX, Encore, p. 131.
[3] Miller (J.-A.), «Matrice», Ornicar?, n° 4.
[4] Lacan (J.), Le Séminaire XX, Encore, p. 130.
[5] Ibid., p. 131.

IV. ЙАЗЫК ПЕРЕНОСА: РАБОТА ПО ФОРМИРОВАНИЮ (ПЛЕТЕНИЮ) СОЦИАЛЬНОЙ СВЯЗИ

Итак, «Я пишу стихотворения» (J'écris des poèmes), – произнес пациент Ломбарди гнусавым, неразборчивым голосом. Но это Япишустихотворения (Jécridépoèm), которое мы могли бы написать в одно слово, остается чистым означающим йазыка (lalangue), отделенным от означаемого. Это может говорить о чем угодно. Это то, что заметил Ломбарди, когда пациент впервые протянул ему «мятую и грязную бумагу с написанными на ней нечитабельным почерком двумя строчками».
Следовательно диалога пока ещё нет. И Лакан уточняет насчет йазыка: «Но служит ли язык в первую очередь для диалога? Как я уже говорил ранее, нет ничего более сомнительного» [1]. Как ограничить аутичный монолог наслаждения?

А. От отсутствия диалога к социальной связи

Лакан предлагает решение интерпретации в своем Семинаре ... или хуже: «Я сказал, что нет диалога, но у этого отсутствия диалога есть свой предел в интерпретации, благодаря которому он обеспечивается, как в случае с числом, Реальным» [2]. «Это то, что Жак-Ален Миллер переводит как: «аналитическая интерпретация создает предел», так как «в качестве математической формализации она достигает Реального», проходит через «это ничего не значит», идет «вопреки смыслу» и «предполагает письмо»[3]. И это то, что предлагает Эрик Лоран в «Аркашонском диалоге»: «Вы должны войти в матрицу дискурса через знак (signe), а не через смысл» [4].
Действительно, благодаря знаку или, скорее, вещи (thing), трое пациентов могут вступить в социальную связь: звукоподражание, число или письменная запись (trace écrite) – это нечто противоположное смыслу.

1. Йазык переноса и аналитический дискурс

В случае Офелии, задолго до изучения языка Дональда, вещь (le thing), из которой терапевт делает вначале адресат, этой вещью мог быть вначале пластелин-жвачка (pâte-à-modeler-pâte-à-mâcher). Фактически, с первого сеанса Офелия попросила пластилин для лепки. Она месила его в течение долгого времени, при этом регулярно ела, чтобы бросить в лицо терапевту, который должен был соответствовать моделированию животного, которое она просила, и никому другому ребенку не разрешалось прикасаться к нему. Пластелин-жвачка стало самостоятельной вещью. Это переход от пластелина-жвачки к изобретению Дональда, также «пережеванного ей йазыка», с помощью которого Офелия может вступить в социальные связи и, следовательно, в матрицу речи. Изучение йазыка переноса как аппарата наслаждения превращается в настоящий «ткацкий станок» для плетения социальных связей. Как говорит Жак-Ален Миллер: «Единственное, что упорядочивает эту абсолютную семантику, параллельно с одиночеством наслаждения, – это быть схваченным в дискурсе (être pris dans un discours), то есть, как говорит Лакан, в социальных связях» [5] – как Лакан говорит, а именно: «В конце концов, существует только социальная связь. Я обозначаю это термином дискурс» [6].
Для маленькой Офелии, которая научила своего терапевта языку Дональда, йазык переноса сначала служил оплотом для разглагольствования знаний о йазыке, постепенно он утратил свою злобу, и в конце концов ребенок стал называть вещи своими именами.
Точно так же письменные следы пациента Ломбарди, изначально неразборчивые, постепенно становятся разборчивыми: «Далее следуют другие стихотворения, поэмы об абстрактной любви, каждый раз написанные всё более четко».

2. Йазык переноса и функция Witz (остроты)

«Напротив, только благодаря типичным социальным связям у человека есть шанс быть способным (уметь) читать, интерпретировать, ограничивать ход диалога (омофон: pas-de-dialogue / шаг диалога, нет диалога – прим. перев.). И поэтому именно благодаря социальной связи означаемое, вероятно, сохраняет тот же смысл» [7], – уточняет Жак-Ален Миллер.
Йазык переноса побуждает пациента Ломбарди сначала писать, затем читать и, наконец, вспоминать детские воспоминания. В конце концов, он приобретает некоторые знания йазыка, который будет использовать в остроте (Witz)». Речь идет о телерекламе. Мы видим изображение Креста пустым, без Христа и без гвоздей. Закадровый голос говорит: «Если бы мы использовали гвозди Goldstein, все было бы иначе».
Другой психотик играл в угадайку с терапевтом: «Вы знаете, что сказала жена Альтюссера (Althusser) перед смертью? Она сказала: Стойте! Вы сжимаете слишком сильно. (Альт/тю/серр тро фор Halte! tu serres trop fort) Или вот ещё один вариант: «Вы знаете, что араб сказал своему дантисту?» Хорошо! он сказал: «Мне зубы надоели – рамадан!» (j’en rad ma dent — ramadan!) вы понимаете?» Присутствие аналитика существенно и даже решительно, поскольку его смех решает, выполнила ли острота свою миссию, сработала ли передача наслаждения Другому социальной связи.

B. Тупики йазыка в переносе

У йазыка переноса есть свои пределы. Мы видели, что в эротомании также присутствует кажимость и симптом.

1. Йазык переноса в его отношениях с кажимостью

Как говорит Лакан: «Аналитический дискурс нацелен на смысл» и порождает «идею о том, что это смысл является кажимостью» [8]. Это опыт пациента Ломбарди, смысл которого Witz не дает, а лишь указывает направление.
В предыдущих примерах мы видим, что слово дух используется в аллюзионной форме, указывая направление значения и высмеивая фаллическое значение: сын Божий без гвоздей Гольдштейн не существует; смерть, как и религия, – это просто игра слов. Именно в этом месте мы можем различить аллюзию с галлюцинаторным направлением, но которая не является при этом кажимостью, и остроту с направлением скорее социализирующим, которая как раз к кажимости относится. Действительно, президент Шребер никогда не использует остроту в отношении Бога. С другой стороны, голоса могут высмеивать, даже оскорблять Бога: «Die Sonne ist eine Uhre» (Солнце – шлюха).

2. Йазык переноса в его отношение к симптому

При неврозе анализ начинается с появления симптома, когда субъект предположительно знающий зацепляется с желанием. При психозе скорее происходит кристаллизация симптома с привязкой наслаждения с помощью йазыка переноса.
Но оставим этот вопрос и напомним только, что именно потому, что психоаналитик стремится стать получателем крошечных знаков реального языка, не заботясь о смысле, у него может быть шанс стать этим человеком, партнером психотика в йазыке переноса, и, таким образом, появляется возможность вовлечь психотического субъекта в социальные связи с целью выработки знания.
Это то, что Ломбарди делает со своим пациентом, заставляя его писать стихи, читать Библию и, наконец, рисовать. Может быть, это то, что делает Лельевр и с Офелией, заставляя ее сначала переключиться с пластелина-жвачки (pâte-à-modeler-pâte-à-mâcher) на язык Дональд.

[1] Ibid., p. 126.
[2] Lacan (J.), Le Séminaire XIX, «... ou pire».
[3] Miller (J.-A.), «La fuite du sens», leçon IX du 14/02/1996.
[4] Laurent (E.), La Conversation d'Arcachon, 1997, Agalma-Le Seuil, Le Paon, p. 186.
[5] Miller (J.-A.), «La fuite du sens», leçon EX du 14/02/1996.
[6] Lacan (J.), Le Séminaire XX, Encore, p. 51.
[7] Miller (J.-A.), «La fuite du sens», leçon EX du 14/02/1996.
[8] Lacan (J.), Le Séminaire XX, Encore, p. 74.


V. ЗАКЛЮЧЕНИЕ: АНАЛИТИК-КУЗНЕЦ

После «Аркашонского диалога» мы увидели, что вопрос вращался вокруг аппарата, который позволял бы справляться с последовательными отключениями при неопсихозах. Именно с этой точки зрения мы рассмотрим здесь случай Офелии.

А. Что это за психоз?

Офелия встречает терапевта в 11 лет. Она попадает в госпиталь в связи с психомоторными нарушениями, трудностями в ходьбе и частыми падениями, плохой речью и в слюнях, что в целом было характеризовано как психическая задержка в развитии и излишний вес, что вкупе отправило её в класс отстающих детей.

Психоз ли это и какой?
Как подчеркивает Жак-Ален Миллер в своей статье «Учение о представлении больных»: болезнь психики (maladie de la mentalité) возникает из-за освобождения воображаемых отношений и принимает стиль блуждания; в то время как болезнь Другого проистекает из уверенности в Другом неперечеркнутом и приобретает стиль последовательности. В обоих случаях наслаждение больно: в одном оно плывет и повсюду; в другом – инвазивно и по отношению к Другому.
Случая Офелии можно было бы отнести к болезни психики: Другой здесь в дефиците, идентификации не кристаллизованы в Одном, воображаемые отношения лишь в зародыше, а наслаждение плавающее. Давайте просто добавим, что развязывания в лакановском смысле как встречи с единичным Отцом не было. С другой стороны, Офелии не хватает инструмента, необходимого для затыкания (tamponner) наслаждения.

B. Диспетчер Офелии (répartitoire ophélien): неполное отключение

На что жалуется девочка? Точно не на свою дефицитарность». Идет ли речь о трудностях в засыпании, о психомоторной задержке, о ее неуклюжести, о гиперсиалорее (чрезмерное слюнотечение), о моментах ухода в себя или о возбуждении, – все эти феномены представляют проблему лишь для ее окружения. Отсюда вытекает отрицательный ответ на первый вопрос терапевта: «Тебя беспокоят эти проблемы с засыпанием? – Нет!» Сначала она жалуется на свое отношение к воображаемому другому, к себеподобному. Садик в ее детстве был заселен такими же маленькими больными, как и она, а не улитками, как для Бель-Газу (Bel-Gazou). С первых же сеансов появляется возникает некий образ коммутатора, распределителя: с одной стороны истинное и ложное, с другой добрые и злые. В первый класс, настоящий и фальшивый, Офели помещает свою сестру-близнеца, «фальшивого» близнеца, который не болен: «У меня есть сестра-близнец, но она ложная! – И ты с ней ладишь? – Нет, она всегда мной командует! «В зеркальной паре, которую она формирует со своей сестрой, m-i(a), она поэтому имеет дело с образом другого, отделенным от ее собственного образа, i(a), но эта пара также позволяет ей вкладывать другого в себя, то же самое, m. Вот почему она не сможет представить себе терапию без сестры: «Я хочу, чтобы моя сестра тоже пришла!» «Ах! Вот как?» «Она мне никогда не верит! – То есть? – Она никогда не верит, когда я говорю, что ей тоже нужно прийти на встречу с кем-то!». В отсутствие сестры ее сопровождает одноклассник до двери кабинета во время следующего сеанса.

Здесь смысле-наслаждении (sens-joui) подвергается сомнению через истинность родства: какое значение может иметь сестринская связь, если она не поддерживается каким-либо Именем Отца? Посредством этого ранжирования «истина-ложь», построенного на образе, она строит своего рода мост между воображаемым и символическим, где эффекты значения размещаются между тем, что она переживает как бытие, m и ложным образом себя i(a).

Ко второму классу маленьких других Офелия относит добрых и злых (les bons et les méchants), её терапевт оказывается среди злых, у которых ноги не такие, как у нее: «Ты врач, я не хочу тебя видеть! — Я не врач. — Да! — Как ты это видишь? — По твоим ногам, у тебя ноги доктора. — Разве у меня ноги не такие, как у тебя? — Нет, нет, ты ходишь не так, как я!»
Здесь именно наслаждение Другого ставится под сомнение через реальность её тела: есть хорошие люди, такие же немощные, как она, чье наслаждение подчинено физическому недостатку, это наслаждение знакомое, очерченное ограниченное «воображаемым»; а есть злые, здоровые, которые не ходят также, как она, чье наслаждение – чуждое, странное даже опасное, реальное. Таким образом, благодаря разделению на «добрые-злые», построенном на образе, он создает своего рода мост между воображаемым и реальным.
Таким образом, Офелия могла бы создать узел, основанный на зародыше воображаемого: воображаемое складывается вдвое (se replie) и соединяется, с одной стороны, с символическим, а с другой – с реальным. Это можно проиллюстрировать борромеевым узлом на с. 113 семинара «Ещё», располагая воображаемое в центре узла, как завернутое ухо.
С другой стороны, символическое и реальное никак между собой не связано, кроме как через воображаемое. Здесь фаллическое наслаждение не может записываться, и функция кажимости здесь отсутствует. И действительно, если Офелия жевательный пластилин, то, слова, напротив, она не жует. Когда Другой уходит и бросает её, она впадает в аутоэротизм: именно тогда она систематически ест мусор, кожуру, кусочки съедобного пластилина, пускает к тому же слюни, и не беспокоясь о меньшей реакции окружающих. Когда Другой приближается или вторгается, оскорбления и удары начинают сыпаться в сторону противника (l'intrus).
В сущности, проблема Офелии состоит в том, чтобы создать структуру, конечно борромееву, однако основанную на бинарной связи. Отсюда ее хрупкость в случае вторжения третьего лица. Поэтому, этот узел – плавающий, в нем символическое и реальное могут пересекаться, накладываться, никогда, впрочем, не создавая сочленение друг с другом.

C. Йазык Дональд как кузнечный инструмент (инструмент изобретения)

Ранее мы рассмотрели, как Офелия выходит на аналитическую сцену: вначале удивление Офелии, вызвавшее ее экивок «можно было бы сказать заяц» в отношении фамилии терапевта, что свидетельствует о знании языка; затем удивление и терапевта, и ребенка оговоркой терапевта о «пуатнадать часов десять минут» (couinze heures dix), которая на этот раз свидетельствует о знании языка; наконец, изучение и развитие языка Дональд как языка перевода, объединяющего умения-обходиться с йазыком. Во время этого обучения возникает фобия.
Мы могли бы сказать, что йазык Дональд, используемый парой Офелия-Лельевр, – это то, что позволяет ребенку и терапевту, сеанс за сеансом, «выковывать» недостающие звенья в означающей цепи, и который, возможно, позволил бы скрепить (agrafer) символическое и реальное, кристаллизуя узел, который ребенок создает самостоятельно, отталкиваясь от находящегося в зародышевой фазе сложенного вдвое воображаемого колечка.

Надежда, вероятно, все же тщетная, поскольку йазык переноса займет место кажимости (semblant). Однако же ничто не мешает нам полагать, что, если аналитик достаточно послушен (docile) в изучении йазыка переноса, цепь может однажды замкнуться в остроте (Witz), как в случае с пациентом Ломбарди.


Пунктуация из доклада «Йазык переноса в психозах» Клинической Секции Анже, опубликованного в сборнике «Антибская конвенция»

Перевод с французского Василия Семёнова и Полины Чижовой

Made on
Tilda