В своем курсе «Вещи тонкости» Миллер возвращается к значению и истории употребления на французском языке, пожалуй, одного из самых важных и загадочных понятий Лакана – jouissance, наслаждение. Это понятие оказывается настолько значимым и системообразующим, что с помощью него Лакан совершает настоящую революцию не только в декартовском когито «Я мыслю, следовательно, существую», но и в знаменитом фрейдовском «Там, где было оно, должно стать я». Эта революция смещает власть истины, провозглашая нового правителя всех говорящих существ — наслаждение. В связи с этим, цель анализа уже не может сводиться к тому, чтобы просто сказать о своем «молчаливом» наслаждении, т.е. умертвить его словами или, скорее, примертвить, поскольку его истинная природа — это сама природа жизни, а :
«Я говорю как раз об обратном. "Там, где Я был, должно прийти наслаждение»… Речь идет о том, чтобы заставить прийти, заставить возникнуть наслаждение. Это то, что можно было бы принять за формулу интерпретации Лакана: там, где было Я, должно прийти наслаждение». (Миллер, «Вещи тонкости», от 13 мая 2009).
Мне захотелось снова вернуться к вопросу об употреблении слова "наслаждение" на русском или “по-русски” с революционной лакановской ориентацией. Если последовать за Миллером в его интерпретации лакановского когито, как игре «букв и звуков "Наслаждается / Se jouit" с "Я есть / Je suis"», и попробовать перевести не столько с французского на русский, но оттолкнуться от логики "лакановского когито", а также позволить себе наслаждение от игры экивоков на русском языке, то прямо с порога можно заявить:
"Русское" когито — "бессмысленное и беспощадное", как ацефальное и молчаливое оральное влечение: “ест я” как игра с “я есть”.
На первый взгляд, можно подумать, что это полная чушь. Что это притянуто за уши! Вот именно уши нам и понадобятся. Полное созвучие глагола "быть" в настоящем времени любого лица и числа, т.е. "есть" с инфинитивом "есть", в значении принимать пищу, сталкивает нас с парадоксом орального влечения, где как раз нет субъекта, нет я, нет бытия. («Переход от "Я есть" к "Наслаждается"; переход, в котором я нивелируется и субъект исчезает. Это ацефальное значение "Наслаждается", которое достигает даже удалением "он"», Миллер). Из этой спутанности есть/ ест и рождается концепт "бессмысленного и беспощадного наслаждения", где сама Вещь ест субъекта, где субъекта как раз и “не есть”. Где нет я, нет субъекта! Где его "ест" наслаждение, себя ест, если можно так выразиться. Это еще один из примеров русского языка, на мой взгляд, языка, "который ближе к Реальному". Об этом писал русско-французский психоаналитик Скрябин в контексте использования уменьшительно-ласкательных суффиксов в русском языке, где слово как бы не совсем умерщвляет Вещь, оставляя следы аффективной связи в речи говорящего.
Наслаждец
Но это еще не все. Сколько раз я слышала аргументы, что само слово "наслаждение" – плохой перевод французского jouissance. Я и сама сомневалась. Здесь, очевидно, не пахнет латинским gaudeo, как в случае радостного происхождения французского jouissance или английского enjoy. Но если не отталкиваться от французского "идеала", а вникнуть в логику русского языка, то слово "наслаждение – не без сюрпризов! Нужно отмотать назад, к дологическому. К моменту, который, на мой взгляд, возвращает нас к фрейдовскому Bejahung, где первичное полагание связано с удовольствием или с болью.
Наслаждение от сладкого? Не совсем. Речь идет о старославянском "насладити", и оттуда к праслав. *soldъ. Первоначальное значение soldъkъ – «с солью, солёный», так как соль считалась главным вкусовым улучшителем... Следовательно, сладкий или соленый – это не суть. Важно другое – это имеет вкус! Суждение о вкусе – то, что, скорее, можно отнести к суждению вкуса по Канту в "Критике способности к суждению". То, что лежит в основе эстетического суждения. Сладкое или соленое, объект здесь вторичен – важно, что это доставляет мне удовольствие или боль. Суждение основано исключительно на моем собственном вкусе, а не на всеобщих принципах. Это суждение не основано на логике. Это суждение дологическое.
Получается, что вкус становится тем ориентиром для говорящего существа, который указывает на аффект и вторичность объекта, объект здесь дыра. Здесь мы оказываемся у истоков знаменитого объекта а. Вот почему, например, отвращение, может стать индикатором вытесненного.
Мне вспоминается пассаж из курса Миллера "Экстимность", где он комментирует фразу Лакана "то, что бродит в глубинах вкуса", говоря о том, что "субъект здесь аффектирован представлением. В этом отношении, этот субъект здесь затронут патологически. Именно это содержит термин аффектирован. Сказать, что это здесь проявляется в субъективном измерении, это сказать, что для Канта чувство удовольствия или боли не означает ничего в объекте. Это касается только того, что испытывает субъект. Он испытывает, что представление его аффектирует« (Миллер, курс “Экстимность”).
Мне кажется, что "наслаждение" на русском как раз и передает эту высшую степень аффектации, его бытовое определение как раз соответствует "высшей степени удовольствия"..., а если добавить сюда еще спутанность противоположностей в корне сладкий/соленый, то, что еще может лучше передать настоящую природу аффекта и первоначальную ацефальность "наслаждения” как спутанность антиномий, спутанность сознания?!
Употребление слова “наслаждение” с 18-19 вв. в русской литературе никак нельзя назвать однообразным. При желании здесь можно найти все известные “парадигмы наслаждения”… и лакановскую генерализацию значения наслаждения как наслаждение телом, в отличие, например, от английского enjoy. Использование слова "наслаждение" французом в секусальном значении не повергнет, уж точно, в шок русскоговорящего... И опираться на французские значения jouissance тут явно не приходится, как полагает Миллер в отношении англичан. (“Только с середины 12-го века слово jouissance приобрело эротическое значение, обозначенное как таковое в словаре. В конце концов, это таинственная вещь, чудо, слава французского языка… Англоговорящие, в свою очередь, складывают оружие перед французским наслаждением”). (Миллер, “Вещи тонкости”, от 13 мая 2009)).
Вернемся к вопросу Миллера из курса "Вещи тонкости": “Отметит ли лакановское употребление слова "наслаждение" язык?”.
В русский язык, несомненно, лакановское употребление "наслаждения" привносит прежде всего логику прочтения в существующем уже богатстве значений наслаждения.
В заключение приведу несколько цитат от русских классиков и ,скорее, приглашаю вас к совместному исследованию. Правда, почва для Лакана была неплохо подготовлена? Наслаждайтесь.
-“Современный француз и слишком утончен, и слишком испорчен мещанским довольством, расслаблен жаждой наслаждений и любовью к женщине”.
Бердяев Н. А., Судьба России, 1917.
-“Недаром веяло прелестью от всего существа его молодой жены; недаром сулила она чувству тайную роскошь неизведанных наслаждений; она сдержала больше, чем сулила”.
Тургенев И. С., Дворянское гнездо, 1858.
- “Страданием своим русский народ как бы наслаждается”.
Ф.М. Достоевский.
-“Презирать людей — есть какое-то пасмурное наслаждение…”.
Л.Н. Толстой.
-“У наслаждения всякого рода имеется свойство приедаться. То, что нынче было наслаждением, завтра уже становится пресно и скучно”.
Л.Н. Толстой.
-“Сверх того, я испытывал какое-то наслаждение, зная, что я несчастлив, старался возбуждать сознание несчастия, и это эгоистическое чувство больше других заглушало во мне истинную печаль”.
Толстой Л. Н., Детство, 1852.
- “Кто испытал наслаждение творчества, для того уже все другие наслаждения не существуют”.
А.П. Чехов.
- “Для меня высшее наслаждение — ходить или сидеть и ничего не делать; любимое мое занятие — собирать то, что не нужно (листки, солому и проч.), и делать бесполезное”.