Как часто человеческое «я», границы и поверхность которого иллюзорны и хрупки, а конструкция безнадежно шатка, пребывает в тревоге и опасности со стороны так называемой «реальности», а иной раз и Реального, что оно, подобно тонкой обветшалой ткани, отказывающейся напрочь выдерживать тяжесть завернутой в нее плоти, кажется, вот-вот разорвется и лопнет. Кто тогда возьмется штопать материю, выпадающую из умозрительной оболочки, расползающуюся прямо на руках? Еще мгновение и: пустота.
Некуда воткнуть иглу! В том числе и для инъекции, способствующей поддержанию в здравом порядке приболевшего «я», которое завтра, надо статься, в школу не пойдет. Точнее пойдет, но уже в школу для дураков.
Но что там с пустотой? Пустотой, замаскированной разного сорта (сор!) увиденным, но прежде всего услышанным. Да, говорящему существу, чтобы буквальным образом – в образе – собраться, приходиться подбирать, блуждая по дороге бытия, всякие голосовые ошметки и звуковые лохмотья, сводя и сшивая весьма спорные по своей ценности сокровища вместе во всей их мнимой случайности. Связывая друг с другом то, что не было связано. Так, помнится, делали и сюрреалисты, играя в безумие, творя и воплощая безумие. Собственной персоной. Одни бросались в бездну наслаждения (отнюдь не пустыню), чтобы вернуться к своим первобытным «началам», другие – чтобы от этих невыносимых «начал» поскорее уйти, борясь с собой, оглушая, изнуряя, выписывая себя, до тех пор, пока внутри не оставалось ни звука, ни мысли, ни клочка бумаги.
Что искали они в бессознательном бушующем потоке, который им приходилось укрощать на ходу, ценой чудовищных, подчас нечеловеческих усилий, в письменных, музыкальных, театральных и иных практиках, олицетворявших творческие тропы, по которым эти самоназванные герои волочили художественно выпотрошенную добычу – свое искусство? Изящное в своей непристойности Бессознательное, извергнутое с красками на холст и вывернутое наизнанку прямо под открытым небом. Иди и смотри!
***
Однако то, о чем пойдет ниже речь – не книжка с развлекательными пестрыми картинками (это вам не «топологические» семинары Лакана кружавчиками и узелками). Впрочем, и за неимением таковых, я имею в виду картинок, штука получилась любопытная. Любопытная и спорная.
Автор писаний – отечественный психиатр небезызвестного значения и масштаба Андрей Владимирович Снежневский. Человек, безусловно, недюжинного ума, кто в «непростое», смутное советское время (эпоха карательной нормативности второй половины XX века), умеючи проделывал фокусы с тарелкой, разлетавшейся вдребезги под его кулаком на глазах оторопелой публики, тарелки с инквизиционными «рецептиками», которая сверху была покрыта ажурной салфеткой, чтобы ни в коем случае не порезать руки фокусника.
Клиницист, ученый, лектор, создатель научной школы отечественной психиатрии, Андрей Владимирович, известен прежде всего (сначала о хорошем, о дурном успеется) изданием классической монографии В.Х. Кандинского «О псевдогаллюцинациях» (А.В. был чрезвычайно заинтересован первым описанием синдрома Кандинского-Клерамбо, характерного для шизофрении; и если о психическом автоматизме толковали в России еще в 19 веке, стало быть, шизофрению открыли русские пионеры психиатрии. Неудивительно, что монография Кандинского претерпела некоторую кастрацию, лишившись ссылок на французских и немецких авторов), Т.И. Юдина «Очерки отечественной психиатрии», написанием труда «Руководство по психиатрии» в 2 тт.… Под авторством Снежневского опубликовано более 100 научных работ!
Известно, что Снежневский был учеником Артура Кронфельда (немецкий психиатр, который ввел в психиатрический обиход термин «мягкая шизофрения» в 1927 году), и последователем его идей, переведенных в диагноз под названием «вялотекущая шизофрения».
На заметку: у Кронфельда под упомянутым расстройством подразумевалось состояние больных, остающихся адаптированными к окружающему миру, вполне сознающие, что «второе пространство» у них вымышленное, и потому они преспокойно себе живут с ним, общественной опасности для других не представляя и в госпитализации не нуждаясь. Чудеса да и только. Эдакие ранние предшественники миллеровского ординарного психоза.
Что касается Андрея Владимировича, тщательное знакомство с методами передовой западной психиатрии и неутомимый профессиональный энтузиазм, не лишенный поддержкой свыше (речь, разумеется, здесь не о Боге), помогли ему занять должность замдиректора Института им. Ганнушкина, а затем возглавить Института им. В.П. Сербского. В критический для русской психиатрии период, когда она попала в трясину вульгарной животной физиологизации, Снежневский сумел удержать ее в русле высокого клиницизма.
Но, увы, (а теперь bad news) невозможно обойти стороной воспоминание о Павловских чтениях (1951), на которых тот самый премудрый Снежневский принялся клеймить «сторонников западной психиатрии», больных фрейдизмом и ясперизмом, ведь никакого бессознательного нет, потому что мы его не чувствуем. Поэтому почему бы вслед за Академиком Павловым не делать опыты на собаках, вызывая у животных психические болезни, да здравствуют эксперименты! Желая без промедления заняться НАСТОЯЩЕЙ наукой, Снежневский с трибуны отрекался от идей своих наставников, метя в ранг наставников сам. Здесь как будто бы угадывается образ главного героя Леонида Андреева из рассказа «Мысль», и, конечно же, Родион Раскольников из «Преступления и наказания» Ф. М. Достоевского, и… – примеров в русской литературе зараженных гениальностью умов великая и страшная масса.
И тем не менее Снежневский был не самым «мрачным» по размаху доблестей ученым и врачом советской эпохи, сардоническая улыбка почти никогда не сходила с его лица. Особенно, когда приходилось ставить «больному» (предположительно «врагу народа») диагноз «вялотекущая шизофрения»[1]. Возглавляя всесоюзный центр судебной психиатрии, Снежневский будничным жестом направлял невменяемых в тюремные психбольницы на интенсивную терапию, во имя государственного спокойствия и во славу науке. Ничего, что бреда и галлюцинаций нет, это пока. Зато шизофрения есть. Стало быть, надобно подлечиться от «философской интоксикации». Инсулин, трифтазин, галоперидол, аминазин, горячие уколы, смирительные рубашки, влажные укрутки (уже не «испанский», но отечественный сапожок – чудеса психиатрической инквизиции)… Но главное то, что психиатру виднее, где, у кого и как болит, особенно если в больницу поступали «по политическим мотивам».
Примера ради, в 1962 году правозащитнику, общественному деятелю и диссиденту В. К. Буковскому было присвоено звание «вялотекущего шизофреника» и тут же самим Снежневским были назначены долгосрочные «каникулы» в соответствующем заведении. Сам Буковский впоследствии прокомментировал это в интервью:
Некуда воткнуть иглу! В том числе и для инъекции, способствующей поддержанию в здравом порядке приболевшего «я», которое завтра, надо статься, в школу не пойдет. Точнее пойдет, но уже в школу для дураков.
Но что там с пустотой? Пустотой, замаскированной разного сорта (сор!) увиденным, но прежде всего услышанным. Да, говорящему существу, чтобы буквальным образом – в образе – собраться, приходиться подбирать, блуждая по дороге бытия, всякие голосовые ошметки и звуковые лохмотья, сводя и сшивая весьма спорные по своей ценности сокровища вместе во всей их мнимой случайности. Связывая друг с другом то, что не было связано. Так, помнится, делали и сюрреалисты, играя в безумие, творя и воплощая безумие. Собственной персоной. Одни бросались в бездну наслаждения (отнюдь не пустыню), чтобы вернуться к своим первобытным «началам», другие – чтобы от этих невыносимых «начал» поскорее уйти, борясь с собой, оглушая, изнуряя, выписывая себя, до тех пор, пока внутри не оставалось ни звука, ни мысли, ни клочка бумаги.
Что искали они в бессознательном бушующем потоке, который им приходилось укрощать на ходу, ценой чудовищных, подчас нечеловеческих усилий, в письменных, музыкальных, театральных и иных практиках, олицетворявших творческие тропы, по которым эти самоназванные герои волочили художественно выпотрошенную добычу – свое искусство? Изящное в своей непристойности Бессознательное, извергнутое с красками на холст и вывернутое наизнанку прямо под открытым небом. Иди и смотри!
***
Однако то, о чем пойдет ниже речь – не книжка с развлекательными пестрыми картинками (это вам не «топологические» семинары Лакана кружавчиками и узелками). Впрочем, и за неимением таковых, я имею в виду картинок, штука получилась любопытная. Любопытная и спорная.
Автор писаний – отечественный психиатр небезызвестного значения и масштаба Андрей Владимирович Снежневский. Человек, безусловно, недюжинного ума, кто в «непростое», смутное советское время (эпоха карательной нормативности второй половины XX века), умеючи проделывал фокусы с тарелкой, разлетавшейся вдребезги под его кулаком на глазах оторопелой публики, тарелки с инквизиционными «рецептиками», которая сверху была покрыта ажурной салфеткой, чтобы ни в коем случае не порезать руки фокусника.
Клиницист, ученый, лектор, создатель научной школы отечественной психиатрии, Андрей Владимирович, известен прежде всего (сначала о хорошем, о дурном успеется) изданием классической монографии В.Х. Кандинского «О псевдогаллюцинациях» (А.В. был чрезвычайно заинтересован первым описанием синдрома Кандинского-Клерамбо, характерного для шизофрении; и если о психическом автоматизме толковали в России еще в 19 веке, стало быть, шизофрению открыли русские пионеры психиатрии. Неудивительно, что монография Кандинского претерпела некоторую кастрацию, лишившись ссылок на французских и немецких авторов), Т.И. Юдина «Очерки отечественной психиатрии», написанием труда «Руководство по психиатрии» в 2 тт.… Под авторством Снежневского опубликовано более 100 научных работ!
Известно, что Снежневский был учеником Артура Кронфельда (немецкий психиатр, который ввел в психиатрический обиход термин «мягкая шизофрения» в 1927 году), и последователем его идей, переведенных в диагноз под названием «вялотекущая шизофрения».
На заметку: у Кронфельда под упомянутым расстройством подразумевалось состояние больных, остающихся адаптированными к окружающему миру, вполне сознающие, что «второе пространство» у них вымышленное, и потому они преспокойно себе живут с ним, общественной опасности для других не представляя и в госпитализации не нуждаясь. Чудеса да и только. Эдакие ранние предшественники миллеровского ординарного психоза.
Что касается Андрея Владимировича, тщательное знакомство с методами передовой западной психиатрии и неутомимый профессиональный энтузиазм, не лишенный поддержкой свыше (речь, разумеется, здесь не о Боге), помогли ему занять должность замдиректора Института им. Ганнушкина, а затем возглавить Института им. В.П. Сербского. В критический для русской психиатрии период, когда она попала в трясину вульгарной животной физиологизации, Снежневский сумел удержать ее в русле высокого клиницизма.
Но, увы, (а теперь bad news) невозможно обойти стороной воспоминание о Павловских чтениях (1951), на которых тот самый премудрый Снежневский принялся клеймить «сторонников западной психиатрии», больных фрейдизмом и ясперизмом, ведь никакого бессознательного нет, потому что мы его не чувствуем. Поэтому почему бы вслед за Академиком Павловым не делать опыты на собаках, вызывая у животных психические болезни, да здравствуют эксперименты! Желая без промедления заняться НАСТОЯЩЕЙ наукой, Снежневский с трибуны отрекался от идей своих наставников, метя в ранг наставников сам. Здесь как будто бы угадывается образ главного героя Леонида Андреева из рассказа «Мысль», и, конечно же, Родион Раскольников из «Преступления и наказания» Ф. М. Достоевского, и… – примеров в русской литературе зараженных гениальностью умов великая и страшная масса.
И тем не менее Снежневский был не самым «мрачным» по размаху доблестей ученым и врачом советской эпохи, сардоническая улыбка почти никогда не сходила с его лица. Особенно, когда приходилось ставить «больному» (предположительно «врагу народа») диагноз «вялотекущая шизофрения»[1]. Возглавляя всесоюзный центр судебной психиатрии, Снежневский будничным жестом направлял невменяемых в тюремные психбольницы на интенсивную терапию, во имя государственного спокойствия и во славу науке. Ничего, что бреда и галлюцинаций нет, это пока. Зато шизофрения есть. Стало быть, надобно подлечиться от «философской интоксикации». Инсулин, трифтазин, галоперидол, аминазин, горячие уколы, смирительные рубашки, влажные укрутки (уже не «испанский», но отечественный сапожок – чудеса психиатрической инквизиции)… Но главное то, что психиатру виднее, где, у кого и как болит, особенно если в больницу поступали «по политическим мотивам».
Примера ради, в 1962 году правозащитнику, общественному деятелю и диссиденту В. К. Буковскому было присвоено звание «вялотекущего шизофреника» и тут же самим Снежневским были назначены долгосрочные «каникулы» в соответствующем заведении. Сам Буковский впоследствии прокомментировал это в интервью:
«…Вялотекущая шизофрения — диагноз, изобретённый нашим отечественным, уважаемым психиатром профессором Снежневским, и идея, состоящая в том, что шизофрения может развиваться так незаметно и так долго, что только он, Снежневский, может это заметить. Мне он поставил диагноз «вялотекущая шизофрения» в шестьдесят втором году. Я счастлив сообщить, что она до сих пор течёт вяло».
В ранг шизофреников попал и академик Сахаров, с тем же диагнозом...
Кто прав, кто виноват, а кто сумасшедший? Ах, скажите, политика! Но дело, разумеется, не в одном Снежневском. Историю творят и пишут люди. «Безумны все». Вопрос лишь в степени помешательства тех, кто у власти, и тех, кто берется ставить диагноз. То, что вызывает тревогу и ужас, учат они, Гаранты Истины (коим никакой Другой не может быть), требует лишь правильно подобранной техники лечения и усмирения «влечения», разумеется, под неусыпным надзором представителей «знания». Которые, впрочем, сами того не ведая, уповая на догматизм стандартов и предписаний, делают в направлении излечения шаг с ноги, с которой не следовало бы. С завидной уверенностью параноиков.
Быть может, шизофрения – вполне адекватная реакция говорящего существа, выбирающего позицию вне дискурса, на события, происходящие в мире, на арене политической «патологоанатомии» человеческой души и тела. О, безумный, счастливый в своем безумии мир, каково будет твое пробуждение?
Какого ответа требует положение и отношение психиатра и врача на встречу с безумием, с «реальностью» безумца? Очевидно, что ударом означающего, пришпиливающего страдальца к больничной койке, многого не добьешься, хотя иной раз диагностическое именование способно дать терапевтический эффект. Вопрос на какой ноте ставить акцент: этической или фармацевтической?
Но какое место в этом спектакле отведено субъекту и его бессознательному? Конечно, скажите вы, мы имеем дело с разными дискурсами: где психиатрия, а где психоанализ… (для наглядности представьте себе жест рукой, все равно какой). Впрочем, было бы занятно, если бы на Павловской сессии Снежневский вместо того, чтобы превозносить в своих речах сомнительной гуманности методы Павлова, торжественно бы произнес: «Товарищи, а, знаете что? Бессознательное структурировано как язык. Так-то». Весьма сюрреалистично, согласна.
Тем не менее, и психиатрия, и психоанализ взаимодействуют с сюрреалистическим субъектом, скажем так, весьма свободного толка. Свободного, уже в лакановском смысле, от требования малого а. Вспомним определение психотического субъекта (в вольном пересказе) – психотик – тот, чей объект а уже находится в его распоряжении, то есть у него в кармане. О подобном умозрительном опыте ни в каком психиатрическом вестнике, конечно, не вычитаешь, зато о том, что шизофрения – результат дурной наследственности, неправильной диеты, интеллектуального и гормонального сдвига, об этом поется сколь угодно много. А еще у каждой формы шизофрении есть свой запах! Хотелось бы посмотреть на психиатра, чей вдохновленный теорией Павлова нос, занимался этим собачьим расследованием…
Но дело здесь не в причинности расстройства личности и не в диагнозе. Запирание пациента в сумасшедшем доме обличает запирательство со стороны врача, не желающего ничего знать «об этом» (речь идет не о случаях, когда госпитализация в качестве восстановления связи с Другим субъекту необходима, но о пассивной позиции врачевателя душ).
Психоанализ же смотрит на психозы с другой стороны, опираясь в лечении не на животную чуйку и лекарственную инквизицию, но на логику и топологию. И оттого, психоаналитик, не очарованный прогрессом науки странник, в данном вопросе предстает скорее как исследователь, искатель, способный подойти к реальности безумца с новой точки зрения. Со стороны Реального.
Ну хорошо. А теперь, минуя затянувшуюся прелюдию, о главном – о том, что вдохновило на написание данного памфлета.
Делюсь свеже прочитанным книжным опытом: Снежневский А.В «Шизофрения. Цикл Лекций». Знакомство с текстом состоялось, минуя трагедию истории и личность автора, без отождествления написанного с фигурой автора (посему начинка не вызвала желудочного отторжения).
В основу публикации легла редакция стенографической записи лекций, прочитанных весной 1964 года. Небольшая по объему, но богатая по содержанию книга о клинике шизофрении, формах и подходах к их систематизации, книга более чем занимательная, особенно если читателю в кой-то мере вообще любопытна психиатрия.
Чему у Снежневского…. можно поучиться? Поучиться у него, надо сказать, есть чему (разумеется, в «хорошем» клиническом смысле). К примеру, выделять детали, акценты, обертона, феномены в речи пациента. И дело не в стигматизации и диагностике, меня при прочтении они мало занимали, мол, вот у этого дурашливого, причудливо одетого дяденьки «то-то», а у этой грустной и молчаливой дурно пахнущей тетеньки «это»; вопрос в мельчайших элементах, на которые обращает внимание психиатр, выстраивая в зависимости от формы и периодичности шизофрении логику «болезни». В лекциях приведены клинические презентации, способствующие развитию тонкого избирательного и внимательного вкуса у психоаналитика в работе с субъектом. Исследователи ординарных психозов разных возрастов приглашаются к чтению! Без паники, не принудительному, исключительно по желанию.
Вас ждет более углубленное понятие форм шизофрении, если раньше стереотип ограничивался параноидной, простой, гебефренической и кататонической формами, но теперь – о чем свидетельствует содержание лекций – разнообразие палитры значительно шире:
Лекция 1. Основные формы шизофрении.
Лекция 2. Особенности течения юношеской шизофрении.
Лекция 3. Случаи юношеской шизофрении, протекающей
относительно благоприятно.
Лекция 4. Параноидная шизофрения.
Лекция 5. Случаи благоприятно,
или мягко протекающей шизофрении. Неврозоподобная картина.
Лекция 6. Варианты поздней шизофрении.
Лекция 7. Периодическая шизофрения, онейроидная кататония.
Лекция 8. Периодическая шизофрения, циркулярный вариант.
Лекция 9. Периодическая шизофрения,
депрессивно-параноидный вариант.
Лекция 10. Промежуточная, легированная шизофрения.
И все же, несмотря на подробную концептуализацию теории, столь громогласное и оглушающее понятие “вялотекущей шизофрении” остается до сих пор загадочным, энигматичным. Открытия Блейлера, феноменология Ясперса, исследования Крепелина, Маньяна, Клейста, Леонгарда и других западных психиатров оставили свой след на означивании данной формы психоза. «Амбулаторная», «несостоявшаяся», «мягкая», «периодическая», «неврозоподобная, «нерегрессивная», «шизофрения без шизофрении»… нагромождение заумных диагнозов будет только расти, чтобы дать имя тому, что «как будто», неявно, нормативно… существует.
Так, в главке, посвященной неврозоподобной шизофрении Снежневский знакомит нас с диагностическими затруднениями. Как среди жалоб больного в анамнезе числятся «сомнения в правильности выполняемых действий», «неуверенность во всём – в поступках, знаниях», в связи с чем жизнь усложнилась до предела – больному требовалось предпринимать постоянные проверки себя. Далее – «трудно сосредоточиться, особенно на письме», «слова в голове стали распадаться»: «полежать» превращалось в «поле» + «жать» (здесь угадывается Шизография Лакана, 1931 г.). «В голове ощущал пустоту», «утомляемость», «раздражительность», «трудно общаться с людьми», «перестал чувствовать себя, казался себе странным, все окружающее также изменилось, казалось неживым»… сюда же добавим утрату аффективного резонанса, «умственную жвачку», некоторую дереализацию, протекающую с характером отчуждения, изменение характера («до» и «после»), навязанные представления и т.д. Если прочесть историю субъекта через предложенную Ж.-А. Миллером трехкратную экстернальность, характерную для ординарного психоза – субъективную, социальную и телесную, мы получим картину психоза, под соусом «невроза». С вишенкой в виде синдрома Кандинского-Клерамбо и бредом физического воздействия на торте.
В конце клинической виньетки, Снежневский обращает внимание на утрату в пубертате смысла слов – феномен, ставший предвестником шизофренического процесса. «В первое время своего развития заболевание могло быть диагностировано как «невроз навязчивых состояний» или «динамика психастенической психопатии»… Симптом имеет диагностическое значение только во взаимодействии с другими симптомами <…>. Возможна ли была [правильная] диагностика в самом начале болезни?... Задолго до возникновения навязчивости больной изменился по характеру, постепенно стал другим человеком <…>».
Также, вслед за Крафтом-Эбингом, Снежневский отмечает важность «исторического развитии личности», которое следует принимать во внимание при исследовании психической болезни. «…Во многих случаях шизофрении после длительного периода навязчивости развивается синдром Кандинского-Клерамбо с явлениями бреда физического воздействия. Наступит ли у данного больного параноидный этап, или процесс будет и дальше протекать так же вяло, и больной в конечном счете станет совершенным аутистом с постоянными явлениями навязчивости и деперсонализацией? Может быть, в пользу такого течения говорит печать психической слабости, всё явственнее обнаруживаемая у больного. О вялом течении свидетельствуют отсутствие явлений деперсонализации и дереализации и усиление явлений навязчивости, то есть процесс продолжает сохранять неврозоподобное течение»…».
Кто прав, кто виноват, а кто сумасшедший? Ах, скажите, политика! Но дело, разумеется, не в одном Снежневском. Историю творят и пишут люди. «Безумны все». Вопрос лишь в степени помешательства тех, кто у власти, и тех, кто берется ставить диагноз. То, что вызывает тревогу и ужас, учат они, Гаранты Истины (коим никакой Другой не может быть), требует лишь правильно подобранной техники лечения и усмирения «влечения», разумеется, под неусыпным надзором представителей «знания». Которые, впрочем, сами того не ведая, уповая на догматизм стандартов и предписаний, делают в направлении излечения шаг с ноги, с которой не следовало бы. С завидной уверенностью параноиков.
Быть может, шизофрения – вполне адекватная реакция говорящего существа, выбирающего позицию вне дискурса, на события, происходящие в мире, на арене политической «патологоанатомии» человеческой души и тела. О, безумный, счастливый в своем безумии мир, каково будет твое пробуждение?
Какого ответа требует положение и отношение психиатра и врача на встречу с безумием, с «реальностью» безумца? Очевидно, что ударом означающего, пришпиливающего страдальца к больничной койке, многого не добьешься, хотя иной раз диагностическое именование способно дать терапевтический эффект. Вопрос на какой ноте ставить акцент: этической или фармацевтической?
Но какое место в этом спектакле отведено субъекту и его бессознательному? Конечно, скажите вы, мы имеем дело с разными дискурсами: где психиатрия, а где психоанализ… (для наглядности представьте себе жест рукой, все равно какой). Впрочем, было бы занятно, если бы на Павловской сессии Снежневский вместо того, чтобы превозносить в своих речах сомнительной гуманности методы Павлова, торжественно бы произнес: «Товарищи, а, знаете что? Бессознательное структурировано как язык. Так-то». Весьма сюрреалистично, согласна.
Тем не менее, и психиатрия, и психоанализ взаимодействуют с сюрреалистическим субъектом, скажем так, весьма свободного толка. Свободного, уже в лакановском смысле, от требования малого а. Вспомним определение психотического субъекта (в вольном пересказе) – психотик – тот, чей объект а уже находится в его распоряжении, то есть у него в кармане. О подобном умозрительном опыте ни в каком психиатрическом вестнике, конечно, не вычитаешь, зато о том, что шизофрения – результат дурной наследственности, неправильной диеты, интеллектуального и гормонального сдвига, об этом поется сколь угодно много. А еще у каждой формы шизофрении есть свой запах! Хотелось бы посмотреть на психиатра, чей вдохновленный теорией Павлова нос, занимался этим собачьим расследованием…
Но дело здесь не в причинности расстройства личности и не в диагнозе. Запирание пациента в сумасшедшем доме обличает запирательство со стороны врача, не желающего ничего знать «об этом» (речь идет не о случаях, когда госпитализация в качестве восстановления связи с Другим субъекту необходима, но о пассивной позиции врачевателя душ).
Психоанализ же смотрит на психозы с другой стороны, опираясь в лечении не на животную чуйку и лекарственную инквизицию, но на логику и топологию. И оттого, психоаналитик, не очарованный прогрессом науки странник, в данном вопросе предстает скорее как исследователь, искатель, способный подойти к реальности безумца с новой точки зрения. Со стороны Реального.
Ну хорошо. А теперь, минуя затянувшуюся прелюдию, о главном – о том, что вдохновило на написание данного памфлета.
Делюсь свеже прочитанным книжным опытом: Снежневский А.В «Шизофрения. Цикл Лекций». Знакомство с текстом состоялось, минуя трагедию истории и личность автора, без отождествления написанного с фигурой автора (посему начинка не вызвала желудочного отторжения).
В основу публикации легла редакция стенографической записи лекций, прочитанных весной 1964 года. Небольшая по объему, но богатая по содержанию книга о клинике шизофрении, формах и подходах к их систематизации, книга более чем занимательная, особенно если читателю в кой-то мере вообще любопытна психиатрия.
Чему у Снежневского…. можно поучиться? Поучиться у него, надо сказать, есть чему (разумеется, в «хорошем» клиническом смысле). К примеру, выделять детали, акценты, обертона, феномены в речи пациента. И дело не в стигматизации и диагностике, меня при прочтении они мало занимали, мол, вот у этого дурашливого, причудливо одетого дяденьки «то-то», а у этой грустной и молчаливой дурно пахнущей тетеньки «это»; вопрос в мельчайших элементах, на которые обращает внимание психиатр, выстраивая в зависимости от формы и периодичности шизофрении логику «болезни». В лекциях приведены клинические презентации, способствующие развитию тонкого избирательного и внимательного вкуса у психоаналитика в работе с субъектом. Исследователи ординарных психозов разных возрастов приглашаются к чтению! Без паники, не принудительному, исключительно по желанию.
Вас ждет более углубленное понятие форм шизофрении, если раньше стереотип ограничивался параноидной, простой, гебефренической и кататонической формами, но теперь – о чем свидетельствует содержание лекций – разнообразие палитры значительно шире:
Лекция 1. Основные формы шизофрении.
Лекция 2. Особенности течения юношеской шизофрении.
Лекция 3. Случаи юношеской шизофрении, протекающей
относительно благоприятно.
Лекция 4. Параноидная шизофрения.
Лекция 5. Случаи благоприятно,
или мягко протекающей шизофрении. Неврозоподобная картина.
Лекция 6. Варианты поздней шизофрении.
Лекция 7. Периодическая шизофрения, онейроидная кататония.
Лекция 8. Периодическая шизофрения, циркулярный вариант.
Лекция 9. Периодическая шизофрения,
депрессивно-параноидный вариант.
Лекция 10. Промежуточная, легированная шизофрения.
И все же, несмотря на подробную концептуализацию теории, столь громогласное и оглушающее понятие “вялотекущей шизофрении” остается до сих пор загадочным, энигматичным. Открытия Блейлера, феноменология Ясперса, исследования Крепелина, Маньяна, Клейста, Леонгарда и других западных психиатров оставили свой след на означивании данной формы психоза. «Амбулаторная», «несостоявшаяся», «мягкая», «периодическая», «неврозоподобная, «нерегрессивная», «шизофрения без шизофрении»… нагромождение заумных диагнозов будет только расти, чтобы дать имя тому, что «как будто», неявно, нормативно… существует.
Так, в главке, посвященной неврозоподобной шизофрении Снежневский знакомит нас с диагностическими затруднениями. Как среди жалоб больного в анамнезе числятся «сомнения в правильности выполняемых действий», «неуверенность во всём – в поступках, знаниях», в связи с чем жизнь усложнилась до предела – больному требовалось предпринимать постоянные проверки себя. Далее – «трудно сосредоточиться, особенно на письме», «слова в голове стали распадаться»: «полежать» превращалось в «поле» + «жать» (здесь угадывается Шизография Лакана, 1931 г.). «В голове ощущал пустоту», «утомляемость», «раздражительность», «трудно общаться с людьми», «перестал чувствовать себя, казался себе странным, все окружающее также изменилось, казалось неживым»… сюда же добавим утрату аффективного резонанса, «умственную жвачку», некоторую дереализацию, протекающую с характером отчуждения, изменение характера («до» и «после»), навязанные представления и т.д. Если прочесть историю субъекта через предложенную Ж.-А. Миллером трехкратную экстернальность, характерную для ординарного психоза – субъективную, социальную и телесную, мы получим картину психоза, под соусом «невроза». С вишенкой в виде синдрома Кандинского-Клерамбо и бредом физического воздействия на торте.
В конце клинической виньетки, Снежневский обращает внимание на утрату в пубертате смысла слов – феномен, ставший предвестником шизофренического процесса. «В первое время своего развития заболевание могло быть диагностировано как «невроз навязчивых состояний» или «динамика психастенической психопатии»… Симптом имеет диагностическое значение только во взаимодействии с другими симптомами <…>. Возможна ли была [правильная] диагностика в самом начале болезни?... Задолго до возникновения навязчивости больной изменился по характеру, постепенно стал другим человеком <…>».
Также, вслед за Крафтом-Эбингом, Снежневский отмечает важность «исторического развитии личности», которое следует принимать во внимание при исследовании психической болезни. «…Во многих случаях шизофрении после длительного периода навязчивости развивается синдром Кандинского-Клерамбо с явлениями бреда физического воздействия. Наступит ли у данного больного параноидный этап, или процесс будет и дальше протекать так же вяло, и больной в конечном счете станет совершенным аутистом с постоянными явлениями навязчивости и деперсонализацией? Может быть, в пользу такого течения говорит печать психической слабости, всё явственнее обнаруживаемая у больного. О вялом течении свидетельствуют отсутствие явлений деперсонализации и дереализации и усиление явлений навязчивости, то есть процесс продолжает сохранять неврозоподобное течение»…».
…«Неврозоподобное течение», которое требует прояснения. Поэтому не будем торопиться с пониманием. Оставим пространство для удивления и «сюрпризов» (даже если не самых приятных) в исследовании «непостижимого решения говорящего существа».
***
Из какой позиции и как «читать» историю субъекта, на что стоит обращать внимание – большой вопрос, с учетом того, как многое зависит от желания и этики самого чтеца. Научная мысль, как и мысль безумца на многое способна. К слову, а вот и «Мысль» (рассказ Л. Андреева, прочитанный вслед за Снежневскими «Лекциями»).
«Какое это дивное свойство гибкого, изощренного культурою ума — перевоплощаться! Живешь словно тысячью жизней, то опускаешься в адскую тьму, то поднимаешься на горные светлые высоты, одним взором окидываешь бесконечный мир. Если человеку суждено стать Богом, то престолом его будет книга…».
…Лишь бы не МКБ.
Чтобы не становиться узниками заскорузлого знания, но, напротив, пытаться вновь и вновь его переизобрести.
[1] В 1966 году в Мадриде на IV Всемирном конгрессе психиатров в своем сообщении о «Классификации форм шизофрении» Снежневским была представлена концепция новой формы латентной шизофрении, являющейся формой дебюта расстройства, по модели латентной шизофрении Эйгена Блейлера, но в отличии от блейлеровской ограниченной клинически лишь начальными проявлениями.
Исследователи ординарных психозов приглашаются к чтению!
Новая книга в разделе "Библиотека" ссылке https://lacan-sinthome.ru/snezhnevsky-av-schizophrenia-course-of-lectures
Из какой позиции и как «читать» историю субъекта, на что стоит обращать внимание – большой вопрос, с учетом того, как многое зависит от желания и этики самого чтеца. Научная мысль, как и мысль безумца на многое способна. К слову, а вот и «Мысль» (рассказ Л. Андреева, прочитанный вслед за Снежневскими «Лекциями»).
«Какое это дивное свойство гибкого, изощренного культурою ума — перевоплощаться! Живешь словно тысячью жизней, то опускаешься в адскую тьму, то поднимаешься на горные светлые высоты, одним взором окидываешь бесконечный мир. Если человеку суждено стать Богом, то престолом его будет книга…».
…Лишь бы не МКБ.
Чтобы не становиться узниками заскорузлого знания, но, напротив, пытаться вновь и вновь его переизобрести.
[1] В 1966 году в Мадриде на IV Всемирном конгрессе психиатров в своем сообщении о «Классификации форм шизофрении» Снежневским была представлена концепция новой формы латентной шизофрении, являющейся формой дебюта расстройства, по модели латентной шизофрении Эйгена Блейлера, но в отличии от блейлеровской ограниченной клинически лишь начальными проявлениями.
Исследователи ординарных психозов приглашаются к чтению!
Новая книга в разделе "Библиотека" ссылке https://lacan-sinthome.ru/snezhnevsky-av-schizophrenia-course-of-lectures
