Эрнест Джонс посвятил феномену кошмара детальное исследование, опубликованное в 1931 году под названием On the Nightmare. Лакан ссылается на него на 79 странице семинара «Тревога», как на «книгу, несравненную по богатству материала».
Джонс упоминает более трех сотен авторов! В поле его исследования входят работы врачей, психиатров, неврологов, этнографов, антропологов, филологов, литераторов, философов и других специалистов.
Из большого разнообразия мучительных снов Джонс предлагает выделить кошмар как особую форму сновидения, обладающего тремя характерными признаками: «Три кардинальные черты типичного кошмара таковы: (1) мучительный ужас; (2) удушающее ощущение угнетения в груди; и (3) убежденность в беспомощной парализованности. Менее заметные черты — внезапный холодный пот, судорожное сердцебиение и иногда истечение семенной или вагинальной секреции либо даже паралич сфинктеров». «The three cardinal features of a typical Nightmare are: (i) agonizing dread; (2) a suffocating sense of oppression at the chest; and (3) a conviction of helpless paralysis. Less conspicuous features are an outbreak of cold sweat, convulsive palpitation of the heart, and sometimes a flow of seminal or vaginal secretion, or even a paralysis of the sphincters» [Jones, с. 74-75].
Подробно разбирая медицинские теории возникновения кошмара — от античных авторов до современных ему физиологов XIX века, — Джонс обращается к описаниям врачей, опиравшихся на рассказы своих пациентов. При этом он замечает, что серьезное рассмотрение недуга, как правило, предлагалось лишь теми, кто сам от него страдал [Jones, с. 14].
Рассматривая обстоятельства, при которых происходит приступ (например, сон на спине), время возникновения и медицинские гипотезы объяснения причин кошмара (желудочные и дыхательные расстройства, нарушения кровообращения, отравление мозга углекислым газом и прочее), Джонс приходит к выводу, что многие факторы сомнительны и противоречивы: «…наиболее разрушительная критика всех упомянутых выше гипотез заключается в простом наблюдении частоты, с которой, с одной стороны, предполагаемые факторы наличествуют, не сопровождаясь кошмаром, и с которой, с другой стороны, конкретные приступы кошмара случаются, не будучи предварены ни одним из предполагаемых факторов». «…the most damaging criticism of all the hypotheses mentioned above is the simple observation of the frequency with which on the one hand the alleged factors occur without being followed by Nightmare, and with which on the other hand given attacks of Nightmare occur without having been preceded by any of the alleged factors» [Jones, с. 37].
Джонс предлагает взглянуть на проблему кошмара с иной точки зрения, психоаналитической. Опираясь на работы Фрейда о неврозе страха и «Толкование сновидений», Джонс делает вывод: «…недуг, известный как кошмар, всегда есть выражение напряженного психического конфликта, сосредоточенного вокруг какой‑либо формы “вытесненного” сексуального желания. Данный вывод, впрочем, вероятно, справедлив для всех сновидений страха, и мы можем продвинуть его на шаг дальше применительно к особой разновидности — кошмару. В нем ужас достигает максимальной интенсивности, известной как в бодрствующем, так и в спящем состоянии, так что мы не должны удивляться, если его источник лежит в области максимального “вытеснения”, т. е. максимального конфликта. Нет сомнения, что это касается инцестуозных стремлений сексуальной жизни, так что мы можем расширить только что данную формулу и сказать: приступ кошмара есть выражение психического конфликта по поводу инцестуозного желания».
«…the malady known as Nightmare is always an expression of intense mental conflict centreing about some form of “repressed” sexual desire. This conclusion, however, is probably true of all fear dreams, and we can carry it a step further in the particular Nightmare variety. In this dread reaches the maximum intensity known, in either waking or sleeping state, so that we should not be surprised if the source of it lies in the region of maximum “repression”, i.e. of maximum conflict. There is no doubt that this concerns the incest trends of the sexual life, so that we may extend the formula just given and say: an attack of the Nightmare is an expression of a mental conflict over an incestuous desire» [Jones, с. 44].
Подтвердить эту мысль он предлагает на основе фактов и наблюдений, собранных авторами, незнакомыми с психоанализом — это материалы историков, фольклористов, богословов, составителей демонологических трактатов и судебных чиновников, оставивших подробные описания судебных процессов против ведьм, колдунов и еретиков.
Джонс высказывает мнение, что сновидения могли повлиять на формирование мыслей в бодрствующем состоянии. Поскольку, с одной стороны, издревле им приписывалось большое значение, а с другой — яркость образов и интенсивность эмоциональных переживаний порой не позволяет отличить сновидческие сюжеты от реальных событий. Таким образом, верования и суеверия берут свое начало именно из сновидений. Таковы например, идеи о существовании души и способности ее перемещения отдельно от тела, а значит и возвращающихся душах умерших, revenants. «Тот факт, что столь многие из этих revenants суть духи умерших родителей, имеет фундаментальную важность в данной связи, как будет очевидно для всякого, знакомого с предметом психоанализа. Установка благоговения и страха по отношению к умершим, посещающим сновидения, считалась одним из главных источников культа предков». «The fact that so many of these revenants are the spirits of deceased parents is of fundamental importance in this connection, as will be evident to anyone familiar with the subject of psycho-analysis. The attitude of awe and fear in respect of dream visitors from the dead has been thought to be one of the main sources of ancestor-worship» [Jones, с. 63].
Однако Джонс, ссылаясь на Фрейда, призывает не ограничиваться внешним сходством между сюжетами снов и содержанием верований. Ключевое значение для него приобретает психоаналитическое различение явного и латентного содержания сновидения: образы следует понимать как искаженные формы вытесненных бессознательных желаний, преимущественно инфантильных и инцестуозных. С этой точки зрения и сами верования оказываются продуктами переработки вытесненного материала.
Джонс выделяет пять основных верований, акцентируя их связь с переживаниями кошмара и с психоаналитическим объяснением.
Инкуб и суккуб — наиболее прямая персонификация опыта кошмара. Джонс неоднократно подчеркивает, что научное название кошмара, Incubus, первоначально обозначало похотливого демона, который ночью наваливается на спящего и вступает с ним в насильственную половую связь. «Даже научные термины, используемые для обозначения кошмара, а именно Incubus и Ephialtes, первоначально означали похотливого демона». «Even the scientific terms used to designate the Nightmare, namely Incubus and Ephialtes, originally signified a lewd demon» [Jones, с. 77]. В основе этого верования лежит все тот же механизм: вытесненное сексуальное желание, неприемлемое для сознания, проецируется вовне и переживается как атака чужеродного существа. Переход от эротического сна к кошмару определяется степенью вытеснения: чем сильнее внутренний запрет, тем более страшным предстает ночной посетитель. «Когда вытеснение еще сильнее, страх может затмить сладострастное чувство, а в крайнем случае типичного кошмара он совершенно замещает его». «When the repression is greater still the fear may overshadow the voluptuous feeling, and in the extreme case of the typical Nightmare it entirely replaces it» [Jones, с. 77].
Вампир наследует мотив инкуба, но осложняет его идеей возвращения с того света. Джонс возводит этот образ к кошмарному опыту, отмечая: «Вампирское суеверие, очевидно, тесно связано с верой в инкуба и суккуба… подобно тому как инкубы высасывают жизненные жидкости и тем истощают жертву, так и вампиры часто ложатся на грудь и вызывают удушье». «The Vampire superstition is evidently closely allied to that of the Incubus and Succubus. … Just as Incubi suck out vital fluids and thus exhaust the victim … so do Vampires often lie on the breast and induce suffocation» [Jones, с. 125–126]. За кровососанием, в психоаналитической логике, стоит истечение семени при ночных поллюциях, а само нападение вампира воспроизводит ситуацию ночного ужаса — давления на грудь, паралича и чувства гибели. Кроме того, вампир, как правило, сначала посещает ближайших родственников, что указывает на инцестуозный подтекст. Вампирическое верование находит свой исток в орально-садистической и анально-садистической фазах инфантильной сексуальности.
В основе представлений об оборотне также лежит садизм, но более архаичный, кусающий и разрывающий. Джонс указывает, что три главных элемента этого верования — превращение человека в зверя, ночное блуждание и каннибалистическая ярость — особенно близки по отношению к мотивам тревожных сновидений. Психоаналитический разбор показывает, что волк здесь — фигура отца, а нападение оборотня символизирует запретное и пугающее сексуальное насилие, коренящееся в инфантильных представлениях о садистическом коитусе родителей. «Можно сказать, что мазохистический компонент сексуального инстинкта находит выражение в вере в инкуба, садистический — в вере в оборотня; но следует добавить, что первое из этих верований образовано скорее из генитальной фазы либидинозного развития, второе — из прегенитальной, и в этом причина, почему вера в инкуба более связана с чистым переживанием кошмара, а вера в оборотня — с другими, родственными формами тревожного сновидения». «It may be said that the masochistic component of the sexual instinct comes to expression in the Incubus belief, the sadistic in the Werewolf one; but it must be added that the former belief is constituted rather from the genital phase of libidinal development, the latter from a pregenital one, and this is the reason why the Incubus belief is more connected with the pure Nightmare experience and the Werewolf one with other, allied forms of anxiety dream» [Jones, с. 153].
Образ дьявола Джонс рассматривает как наиболее сложную и многогранную проекцию эдипова комплекса. Он показывает, что эта фигура образована слиянием нескольких бессознательных тенденций.
«Он может олицетворять:
(1) Отца, к которому чувствуется восхищение;
(2) Отца, против которого чувствуется враждебность;
(3) Сына, подражающего отцу;
(4) Сына, противящегося отцу».
«He may thus personify:
(1) The Father towards whom is felt admiration.
(2) The Father against whom is felt hostility.
(3) The Son who imitates the father.
(4) The Son who defies the father» [Jones, с. 166].
Джонс детализирует образ дьявола и показывает, что одни его черты восходят к бессознательным фантазиям о могущественном, кастрирующем и одновременно соблазняющем отце, другие — бунт, зависть, стремление во всем подражать Богу — отражают позицию сына-соперника, а сами явления дьявола людям воспроизводят клиническую картину кошмара.
Веру в ведьм Джонс интерпретирует как женский эквивалент эдипова комплекса. «Идея ведьмы — экстериоризация бессознательных мыслей женщины о себе самой и о своей матери, и это одна из причин, почему ведьмы были по большей части либо очень старыми и уродливыми, либо очень юными и красивыми». «The Witch idea is an exteriorization of a woman's unconscious thoughts about herself and her mother, and this is one of the reasons why Witches were for the most part either very old and ugly or very young and beautiful» [Jones, с. 232].
Идея ведовства была постепенно разработана церковью к середине XV и включала как религиозные мотивы (ересь, отношения с дьяволом, шабаш), так и фольклорные сюжеты (Maleficium — отношение ведьмы к людям и ее вредоносные действия, в особенности те, что касались половой функции; превращение в животных, ночные полеты).
Таким образом, Джонс называет идею блуда с дьяволом (центральное обвинение на ведьмовских процессах) «формой веры в инкуба», поскольку она является логическим развитием этого более раннего верования. В древности кошмар объяснялся нападением демона (инкуба/суккуба); в средневековье та же идея была спроецирована уже на конкретную женщину, которая, по мнению судей, добровольно вступала в сексуальную связь с этим демоном (дьяволом), получая через этот акт свои сверхъестественные способности. «…идея блуда с дьяволом, очевидно, есть форма веры в инкуба, которая должна была в значительной мере определяться переживаниями кошмара, столь обычными при истерии».
«…the idea of fornication with the Devil is evidently a form of Incubus belief which must have been largely determined by the Nightmare experiences so common in hysteria» [Jones, с. 231].
Так Джонс подытоживает свое исследование элементов пяти верований:
«Пять суеверий были тесно переплетены между собою, а во многих отношениях даже переходили одно в другое. Психологическое значение их связано еще теснее, чем их внешнее проявление. Все элементы, из которых были построены пять суеверных верований, были проекциями бессознательного и вытесненного сексуального материала. В этом материале две черты прежде всего достойны замечания: выступание на первый план инцестуозных желаний и инфантильных форм сексуальности.
Действительное формулирование этих суеверий после того, как они были вполне развиты, находилось под влиянием разнообразных факторов, главным образом социальной и религиозной природы; анализ их есть, таким образом, историческая проблема. Самыми важными были две черты в установке христианской церкви: страх и ненависть, проявлявшиеся ею по отношению к неортодоксальному богопочитанию, которое для нее было равносильно непослушанию против Бога; и ненормально преувеличенное усилие, затрачивавшееся ею на служение сексуальному вытеснению, в особенности в ее ужасе перед инцестом. Не может быть случайностью, что эти две черты, которые вызывали столь дикие эмоции и поведение, на какие только способны человеческие существа, представляют собою две стороны фундаментального эдипова комплекса — восстание против отца и сексуальную любовь к матери.
Отношения, которые пять суеверий имеют к кошмару, особенно тесны. Сами суеверия могут быть психологически обозначены как фобии, латентное содержание которых представляет вытесненные инцестуозные желания. По интенсивности сопровождающего их страха они не превосходятся никаким иным переживанием, кроме кошмара и родственных тревожных сновидений. Во многих своих чертах они содержат символику, в высокой степени характерную для тревожных сновидений. Другие черты, общие обоим, таковы: внезапное превращение одного лица в другое или в какое‑либо животное; появление фантастических и невозможных животных форм; чередование воображаемого предмета между крайней привлекательностью и самым напряженным отвращением; кажущееся одновременное существование одного и того же лица в двух разных местах; идея полета или скачки по воздуху; и восприятие сексуальных актов как мучительных нападений.
Центральный пункт латентного содержания как кошмара, так и пяти рассмотренных здесь суеверий состоит из вытесненных инцестуозных желаний, относящихся к коитусу. В четырех из пяти присутствуют также другие сексуальные желания, различные извращения инфантильного происхождения, точно так же как это имеет место в тревожных сновидениях, которые не принадлежат к классическому типу кошмара. Кошмары даже обнаруживали иногда склонность, столь заметную в суевериях, принимать эпидемическую форму. Обширное согласие, существующее между кошмаром и этими суевериями не только в их существенном психологическом значении, но и во многих пунктах их явной структуры, делает вероятным, что действительные переживания в сновидениях имели очень значительную важность для того, чтобы сделать возможной их разработку».
«The five superstitions were closely interwoven together, and in many respects even passed over into one another. The psychological meaning of them is even more closely connected than their outward appearance. All the elements out of which the five superstitious beliefs were built were projections of unconscious and repressed sexual material. In this material two features are above all noteworthy, the prominence of incestuous wishes and of infantile forms of sexuality.
The actual formulation of the superstitions after they had been fully developed was influenced by a variety of factors, principally of a social and religious nature; the analysis of them is thus an historical problem. The most important were two features in the attitude of the Christian Church: the fear and hate it displayed towards unorthodox worship, which to it was equivalent to disobedience against God; and the abnormally exaggerated effort it expended in the service of sexual repression, particularly in its horror of incest. It cannot be chance that these two features, which evoked as savage emotions and conduct as human beings are capable of, represent the two sides of the fundamental Oedipus complex, revolt against the father and sexual love towards the mother.
The relations the five superstitions bear to the Nightmare are especially close. The superstitions themselves may psychologically be designated as phobias the latent content of which represents repressed incestuous wishes. In the intensity of the dread accompanying them they are surpassed by no other experience than that of the Nightmare and allied anxiety dreams. In many of their features they contain a symbolism highly characteristic of anxiety dreams. Other features common to both are: the sudden transformation of one person into another or into some animal; the occurrence of phantastic and impossible animal forms; the alternation of the imagined object between extreme attractiveness and the most intense disgust; the apparently simultaneous existence of the same person in two different places; the idea of flying or riding through the air; and the apprehension of sexual acts as torturing assaults.
The central point of the latent content both of the Nightmare and the five superstitions here examined is composed of repressed incestuous wishes relating to coitus. In four out of the five there are also present other sexual wishes, various perversions of infantile origin, just as there are with the anxiety dreams that do not belong to the classical Nightmare type. Nightmares have even shown at times the tendency, so prominent with the superstitions, to assume epidemic form.[¹] The extensive accord obtaining between the Nightmare and these superstitions, not only in their essential psychological signification but also in many points in their manifest structure, makes it probable that actual dream experiences were of very considerable importance in making the elaboration of them possible» [Jones, с. 238-239].
Также Джонс предлагает рассмотреть проблему кошмара с лингвистической точки зрения.
«Слово “Nightmare” первоначально означало “ночной дух”. Эти ночные духи считались ответственными за переживания ужасающих сновидений, а затем это слово стало употребляться для обозначения самих сновидений, так что его первоначальное значение стало забываться. … Слово это в особенности употреблялось для обозначения женского ночного духа, ночной карги, или, как ее также называли, “nighte‑wytche”.
Само слово Nightmare происходит от англосаксонского neaht или nicht (= ночь) и mara (= инкуб или суккуб). Англосаксонский суффикс ‑a обозначает действующее лицо, так что mara, от глагола merran, буквально означает “сокрушительница”, а оттенок сокрушающей тяжести на груди общ соответствующим словам в родственных языках (исландское mara, датское mare, нижненемецкое moore, польское mora, богемское mura, шведское mara, древневерхненемецкое mara). Все они в конечном счете происходят от индогерманского корня величайшего интереса, MR, которому позже мы посвятим наше внимание».
«The word “Nightmare” originally meant a “night‑fiend”. These night‑fiends were held responsible for the experiences of terrifying dreams, and the word was then used to denote the dreams themselves, so that its original meaning is becoming forgotten. … The word was more particularly used to denote a female night‑fiend, night‑hag, or, as she was also called, a “ighte‑wytche”.
The word Nightmare itself comes from the Anglo‑Saxon neaht or nicht (= night) and mara (= incubus or succubus). The Anglo‑Saxon suffix ‑a denotes an agent, so that mara from the verb merran, literally means “a crusher”, and the connotation of a crushing weight on the breast is common to the corresponding words in allied languages (Icelandic mara, Danish mare, Low German moore, Polish mora, Bohemian mura, Swedish mara, Old High German mara). They are ultimately derived from an Indo‑Germanic root of great interest, MR, to which we shall later devote our attention» [Jones, с. 243].
Исследуя этимологию корня MR, Джонс показывает, что исходные значения «растирать, молоть, сокрушать» и одновременно «умирать, истощать, ослаблять» восходят к одному и тому же кругу представлений — к инфантильной мастурбации и сопровождающей ее тревоге. «Мы имеем здесь безошибочный намек на акт мастурбации, — акт, психологическое значение которого на всем своем протяжении тождественно со значением переживания кошмара: инцестуозная вина, ночные переживания, садизм, страх кастрации или смерти и так далее». «We have here an unmistakeable allusion to the act of masturbation, one the psychological significance of which is throughout identical with that of the Nightmare experience: incest guilt, nocturnal experiences, sadism, dread of castration or death, and so on» [Jones, с. 332].
Именно этот общий бессознательный мотив и позволил двум первоначально независимым словам — mara (ночной дух) и mare (кобыла) — стянуться в один звуковой комплекс. «…в человеческом уме есть глубокие причины, почему две рассматриваемые идеи естественно ассоциируются, и … лингвистическая ассимиляция в английском двух слов есть простое следствие этого психологического факта». Причину подобной ассоциации следует искать в самой структуре и механизмах работы сновидения. «…there are in the human mind deep reasons why the two ideas in question naturally become associated, and … the linguistic assimilation in English of the two words is a simple consequence of this psychological fact» [Jones, с. 246]. «Точно так же, как в тревожных сновидениях, пол и сексуальная установка как спящего, так и предполагаемого ночного посетителя необычайно взаимозаменяемы». «Exactly as in anxiety dreams, the sex and the sexual attitude both of the dreamer and of the supposed nightly visitor are extraordinarily interchangeable» [Jones, с. 247].
Подводя итоги своего исследования, Джонс приходит к нескольким выводам. Первый касается природы кошмара: его старинное народное объяснение (нападение демона) и позднейшее медицинское (соматическое расстройство) имеют общую функцию: избавления человека от признания вытесненных желаний. Разница состоит в том, куда проецируется ответственность: в первом случае — на внешнего духа, во втором — на безличные телесные процессы. При этом Джонс замечает, что дофрейдовское, «суеверное» толкование кошмара было ближе к истине, так как сохраняло психическое и сексуальное содержание этого переживания: «Отбросить веру в духов и демонов было прогрессом, но отбросить психическое и эротическое было шагом назад, ибо сверхъестественные существа по крайней мере обладали этими атрибутами». «It was an advance to discard the belief in spirits and demons, but a retrogression to discard the psychical and erotic, for the supernatural beings at least possessed these attributes» [Jones, с. 345].
Второй вывод — о статусе тех верований, которые были разобраны в книге. Их общим источником служат вытесненные инцестуозные желания, а сами эти верования по своей структуре аналогичны психоневротическим симптомам.
Кроме того, Джонс указывает, что спад ведьмовской эпидемии, как и исчезновение целого ряда других суеверий, вовсе не означал исчезновения породившего их психического материала. Скорее он принял другие, клинически узнаваемые формы: «…тенденция лежащих в основе сил либо вновь создавать старые симптомы, либо искать удовлетворения иными способами выражения остается нетронутой». «…the tendency of the underlying forces either to recreate the old symptoms or to seek satisfaction by other ways of expression remains intact» [Jones, с. 348].
Джонс заключает, что исследование феномена кошмара и выводы относительно его связи с вытесненными представлениями заставляют задуматься о проблемах суждения и ошибок в мышлении как на уровне отдельного человека, так и в мировых масштабах.
Jones, E. On the Nightmare/ Ernest Jones. — London: Hogarth Press and Institute of Psycho-Analysis, 1931. — (The International Psycho-Analytical Library; № 20).
https://archive.org/details/jones-1931-nightmare/mode/2up
Список некоторых источников, к которым обращается Джонс как к наиболее важным и авторитетным в теме исследования кошмара (хотя с некоторыми из них полемизирует). Ссылки даны на оригинальные издания. Официальных переводов на русский язык нет.
John Bond «An Essay on the Incubus, or Nightmare» (1753),
https://archive.org/details/essayonincubusor00bond
Бонд — один из первых врачей, описавших кошмар на основе собственных приступов. Джонс также цитирует его клинические случаи.
Robert Macnish «The Philosophy of Sleep» (1834),
https://openlibrary.org/books/OL25659898M/The_philosophy_of_sleep
Джонс называет описания Макниша «самыми яркими по своим краскам» и точными в передаче субъективного переживания кошмара. В своей книге Макниш рассматривает различие между сном и смертью, дает одно из самых детальных для того времени описаний кошмара, поднимает вопросы сомнамбулизма и сновидения: как физическое состояние органов влияет на сюжет сна.
Paul Radestock «Schlaf und Traum» (1879),
https://openlibrary.org/books/OL25598210M/Schlaf_und_Traum
Радесток был учеником Вундта, в своей книге он исследовал связь между физиологией и психологией. Фрейд упоминает исследования Радестока в «Толковании сновидений» в контексте влияния внешних и внутренних раздражителей на сюжет сновидения.
Ludwig Laistner «Das Rätsel der Sphinx: Grundzüge einer Mythengeschichte» (1889),
том 1: https://drive.google.com/file/d/1S2fJ7Sb71iJurcgL2QvXwyxEGEL-Cbm7/view?usp=sharing
том 2: https://drive.google.com/file/d/1HJ6vCEpgzsFXR2NYwNnl9uzXdasMZxES/view?usp=sharing
В книге «Загадка Сфинкса» Лайстнер проследил мотив удушающего кошмара через множество легенд, мифов, сказок, народных поверий. Джонс неоднократно ссылается на его работу в своем исследовании. Гипотеза Лайстнера состояла в том, что многие сюжеты античной и европейской мифологии — особенно связанные с загадками, принудительными вопросами, оборотничеством и браками с демоническими существами — возникли из реального опыта особой формы кошмара: Alptraum. В своей работе он анализирует как физиологические ощущения переводятся на язык мифа, придавая большое значение этимологии.
Wilhelm Heinrich Roscher «Ephialtes. Eine pathologisch-mythologische Abhandlung über die Alpträume und Alpdämonen des klassischen Altertums» (1900),
https://drive.google.com/file/d/16hk58I_8ck4A9Sc2AO-vZcPfD-Si1a1g/view?usp=share_link
https://www.wildberries.ru/catalog/25029699/detail.aspx
В своей работе «Эфиальт. Патолого-мифологическое исследование ночных кошмаров и демонов классической древности» Рошер исследует связь мифологии и медицины через лингвистику, и в частности этимологию. Рошер применяет метод, при котором миф рассматривается через призму психопатологии и медицинского опыта. Он считает народные верования в демонов-душителей прямым следствием реального физиологического феномена — кошмара. Свою работу он строит, излагая сначала современные ему медицинские факты, а затем проецируя их на античные тексты и мифы. Рошер также анализирует имена демонов (и мифических существ), которые, согласно народным верованиям, вызывали кошмар. Его идея заключается в том, что этимология почти каждого такого имени отражает физические ощущения спящего. То есть «демон» вызывающий кошмар, изначально был просто словесным обозначением ощущения. Например, «In-cub-o und In-cub-us, welche offenbar den Alp als den 'Auflieger', d. h. als ein auf den Schlafenden liegendes, lastende dämonisches Wesen bezeichnen sollen»[р. 62]. («Инкубо и Инкубус — эти имена, очевидно, должны обозначать кошмар как "тот, кто лежит сверху", то есть как демоническое существо, лежащее на спящем и отягощающее его».)
Джонс упоминает более трех сотен авторов! В поле его исследования входят работы врачей, психиатров, неврологов, этнографов, антропологов, филологов, литераторов, философов и других специалистов.
Из большого разнообразия мучительных снов Джонс предлагает выделить кошмар как особую форму сновидения, обладающего тремя характерными признаками: «Три кардинальные черты типичного кошмара таковы: (1) мучительный ужас; (2) удушающее ощущение угнетения в груди; и (3) убежденность в беспомощной парализованности. Менее заметные черты — внезапный холодный пот, судорожное сердцебиение и иногда истечение семенной или вагинальной секреции либо даже паралич сфинктеров». «The three cardinal features of a typical Nightmare are: (i) agonizing dread; (2) a suffocating sense of oppression at the chest; and (3) a conviction of helpless paralysis. Less conspicuous features are an outbreak of cold sweat, convulsive palpitation of the heart, and sometimes a flow of seminal or vaginal secretion, or even a paralysis of the sphincters» [Jones, с. 74-75].
Подробно разбирая медицинские теории возникновения кошмара — от античных авторов до современных ему физиологов XIX века, — Джонс обращается к описаниям врачей, опиравшихся на рассказы своих пациентов. При этом он замечает, что серьезное рассмотрение недуга, как правило, предлагалось лишь теми, кто сам от него страдал [Jones, с. 14].
Рассматривая обстоятельства, при которых происходит приступ (например, сон на спине), время возникновения и медицинские гипотезы объяснения причин кошмара (желудочные и дыхательные расстройства, нарушения кровообращения, отравление мозга углекислым газом и прочее), Джонс приходит к выводу, что многие факторы сомнительны и противоречивы: «…наиболее разрушительная критика всех упомянутых выше гипотез заключается в простом наблюдении частоты, с которой, с одной стороны, предполагаемые факторы наличествуют, не сопровождаясь кошмаром, и с которой, с другой стороны, конкретные приступы кошмара случаются, не будучи предварены ни одним из предполагаемых факторов». «…the most damaging criticism of all the hypotheses mentioned above is the simple observation of the frequency with which on the one hand the alleged factors occur without being followed by Nightmare, and with which on the other hand given attacks of Nightmare occur without having been preceded by any of the alleged factors» [Jones, с. 37].
Джонс предлагает взглянуть на проблему кошмара с иной точки зрения, психоаналитической. Опираясь на работы Фрейда о неврозе страха и «Толкование сновидений», Джонс делает вывод: «…недуг, известный как кошмар, всегда есть выражение напряженного психического конфликта, сосредоточенного вокруг какой‑либо формы “вытесненного” сексуального желания. Данный вывод, впрочем, вероятно, справедлив для всех сновидений страха, и мы можем продвинуть его на шаг дальше применительно к особой разновидности — кошмару. В нем ужас достигает максимальной интенсивности, известной как в бодрствующем, так и в спящем состоянии, так что мы не должны удивляться, если его источник лежит в области максимального “вытеснения”, т. е. максимального конфликта. Нет сомнения, что это касается инцестуозных стремлений сексуальной жизни, так что мы можем расширить только что данную формулу и сказать: приступ кошмара есть выражение психического конфликта по поводу инцестуозного желания».
«…the malady known as Nightmare is always an expression of intense mental conflict centreing about some form of “repressed” sexual desire. This conclusion, however, is probably true of all fear dreams, and we can carry it a step further in the particular Nightmare variety. In this dread reaches the maximum intensity known, in either waking or sleeping state, so that we should not be surprised if the source of it lies in the region of maximum “repression”, i.e. of maximum conflict. There is no doubt that this concerns the incest trends of the sexual life, so that we may extend the formula just given and say: an attack of the Nightmare is an expression of a mental conflict over an incestuous desire» [Jones, с. 44].
Подтвердить эту мысль он предлагает на основе фактов и наблюдений, собранных авторами, незнакомыми с психоанализом — это материалы историков, фольклористов, богословов, составителей демонологических трактатов и судебных чиновников, оставивших подробные описания судебных процессов против ведьм, колдунов и еретиков.
Джонс высказывает мнение, что сновидения могли повлиять на формирование мыслей в бодрствующем состоянии. Поскольку, с одной стороны, издревле им приписывалось большое значение, а с другой — яркость образов и интенсивность эмоциональных переживаний порой не позволяет отличить сновидческие сюжеты от реальных событий. Таким образом, верования и суеверия берут свое начало именно из сновидений. Таковы например, идеи о существовании души и способности ее перемещения отдельно от тела, а значит и возвращающихся душах умерших, revenants. «Тот факт, что столь многие из этих revenants суть духи умерших родителей, имеет фундаментальную важность в данной связи, как будет очевидно для всякого, знакомого с предметом психоанализа. Установка благоговения и страха по отношению к умершим, посещающим сновидения, считалась одним из главных источников культа предков». «The fact that so many of these revenants are the spirits of deceased parents is of fundamental importance in this connection, as will be evident to anyone familiar with the subject of psycho-analysis. The attitude of awe and fear in respect of dream visitors from the dead has been thought to be one of the main sources of ancestor-worship» [Jones, с. 63].
Однако Джонс, ссылаясь на Фрейда, призывает не ограничиваться внешним сходством между сюжетами снов и содержанием верований. Ключевое значение для него приобретает психоаналитическое различение явного и латентного содержания сновидения: образы следует понимать как искаженные формы вытесненных бессознательных желаний, преимущественно инфантильных и инцестуозных. С этой точки зрения и сами верования оказываются продуктами переработки вытесненного материала.
Джонс выделяет пять основных верований, акцентируя их связь с переживаниями кошмара и с психоаналитическим объяснением.
Инкуб и суккуб — наиболее прямая персонификация опыта кошмара. Джонс неоднократно подчеркивает, что научное название кошмара, Incubus, первоначально обозначало похотливого демона, который ночью наваливается на спящего и вступает с ним в насильственную половую связь. «Даже научные термины, используемые для обозначения кошмара, а именно Incubus и Ephialtes, первоначально означали похотливого демона». «Even the scientific terms used to designate the Nightmare, namely Incubus and Ephialtes, originally signified a lewd demon» [Jones, с. 77]. В основе этого верования лежит все тот же механизм: вытесненное сексуальное желание, неприемлемое для сознания, проецируется вовне и переживается как атака чужеродного существа. Переход от эротического сна к кошмару определяется степенью вытеснения: чем сильнее внутренний запрет, тем более страшным предстает ночной посетитель. «Когда вытеснение еще сильнее, страх может затмить сладострастное чувство, а в крайнем случае типичного кошмара он совершенно замещает его». «When the repression is greater still the fear may overshadow the voluptuous feeling, and in the extreme case of the typical Nightmare it entirely replaces it» [Jones, с. 77].
Вампир наследует мотив инкуба, но осложняет его идеей возвращения с того света. Джонс возводит этот образ к кошмарному опыту, отмечая: «Вампирское суеверие, очевидно, тесно связано с верой в инкуба и суккуба… подобно тому как инкубы высасывают жизненные жидкости и тем истощают жертву, так и вампиры часто ложатся на грудь и вызывают удушье». «The Vampire superstition is evidently closely allied to that of the Incubus and Succubus. … Just as Incubi suck out vital fluids and thus exhaust the victim … so do Vampires often lie on the breast and induce suffocation» [Jones, с. 125–126]. За кровососанием, в психоаналитической логике, стоит истечение семени при ночных поллюциях, а само нападение вампира воспроизводит ситуацию ночного ужаса — давления на грудь, паралича и чувства гибели. Кроме того, вампир, как правило, сначала посещает ближайших родственников, что указывает на инцестуозный подтекст. Вампирическое верование находит свой исток в орально-садистической и анально-садистической фазах инфантильной сексуальности.
В основе представлений об оборотне также лежит садизм, но более архаичный, кусающий и разрывающий. Джонс указывает, что три главных элемента этого верования — превращение человека в зверя, ночное блуждание и каннибалистическая ярость — особенно близки по отношению к мотивам тревожных сновидений. Психоаналитический разбор показывает, что волк здесь — фигура отца, а нападение оборотня символизирует запретное и пугающее сексуальное насилие, коренящееся в инфантильных представлениях о садистическом коитусе родителей. «Можно сказать, что мазохистический компонент сексуального инстинкта находит выражение в вере в инкуба, садистический — в вере в оборотня; но следует добавить, что первое из этих верований образовано скорее из генитальной фазы либидинозного развития, второе — из прегенитальной, и в этом причина, почему вера в инкуба более связана с чистым переживанием кошмара, а вера в оборотня — с другими, родственными формами тревожного сновидения». «It may be said that the masochistic component of the sexual instinct comes to expression in the Incubus belief, the sadistic in the Werewolf one; but it must be added that the former belief is constituted rather from the genital phase of libidinal development, the latter from a pregenital one, and this is the reason why the Incubus belief is more connected with the pure Nightmare experience and the Werewolf one with other, allied forms of anxiety dream» [Jones, с. 153].
Образ дьявола Джонс рассматривает как наиболее сложную и многогранную проекцию эдипова комплекса. Он показывает, что эта фигура образована слиянием нескольких бессознательных тенденций.
«Он может олицетворять:
(1) Отца, к которому чувствуется восхищение;
(2) Отца, против которого чувствуется враждебность;
(3) Сына, подражающего отцу;
(4) Сына, противящегося отцу».
«He may thus personify:
(1) The Father towards whom is felt admiration.
(2) The Father against whom is felt hostility.
(3) The Son who imitates the father.
(4) The Son who defies the father» [Jones, с. 166].
Джонс детализирует образ дьявола и показывает, что одни его черты восходят к бессознательным фантазиям о могущественном, кастрирующем и одновременно соблазняющем отце, другие — бунт, зависть, стремление во всем подражать Богу — отражают позицию сына-соперника, а сами явления дьявола людям воспроизводят клиническую картину кошмара.
Веру в ведьм Джонс интерпретирует как женский эквивалент эдипова комплекса. «Идея ведьмы — экстериоризация бессознательных мыслей женщины о себе самой и о своей матери, и это одна из причин, почему ведьмы были по большей части либо очень старыми и уродливыми, либо очень юными и красивыми». «The Witch idea is an exteriorization of a woman's unconscious thoughts about herself and her mother, and this is one of the reasons why Witches were for the most part either very old and ugly or very young and beautiful» [Jones, с. 232].
Идея ведовства была постепенно разработана церковью к середине XV и включала как религиозные мотивы (ересь, отношения с дьяволом, шабаш), так и фольклорные сюжеты (Maleficium — отношение ведьмы к людям и ее вредоносные действия, в особенности те, что касались половой функции; превращение в животных, ночные полеты).
Таким образом, Джонс называет идею блуда с дьяволом (центральное обвинение на ведьмовских процессах) «формой веры в инкуба», поскольку она является логическим развитием этого более раннего верования. В древности кошмар объяснялся нападением демона (инкуба/суккуба); в средневековье та же идея была спроецирована уже на конкретную женщину, которая, по мнению судей, добровольно вступала в сексуальную связь с этим демоном (дьяволом), получая через этот акт свои сверхъестественные способности. «…идея блуда с дьяволом, очевидно, есть форма веры в инкуба, которая должна была в значительной мере определяться переживаниями кошмара, столь обычными при истерии».
«…the idea of fornication with the Devil is evidently a form of Incubus belief which must have been largely determined by the Nightmare experiences so common in hysteria» [Jones, с. 231].
Так Джонс подытоживает свое исследование элементов пяти верований:
«Пять суеверий были тесно переплетены между собою, а во многих отношениях даже переходили одно в другое. Психологическое значение их связано еще теснее, чем их внешнее проявление. Все элементы, из которых были построены пять суеверных верований, были проекциями бессознательного и вытесненного сексуального материала. В этом материале две черты прежде всего достойны замечания: выступание на первый план инцестуозных желаний и инфантильных форм сексуальности.
Действительное формулирование этих суеверий после того, как они были вполне развиты, находилось под влиянием разнообразных факторов, главным образом социальной и религиозной природы; анализ их есть, таким образом, историческая проблема. Самыми важными были две черты в установке христианской церкви: страх и ненависть, проявлявшиеся ею по отношению к неортодоксальному богопочитанию, которое для нее было равносильно непослушанию против Бога; и ненормально преувеличенное усилие, затрачивавшееся ею на служение сексуальному вытеснению, в особенности в ее ужасе перед инцестом. Не может быть случайностью, что эти две черты, которые вызывали столь дикие эмоции и поведение, на какие только способны человеческие существа, представляют собою две стороны фундаментального эдипова комплекса — восстание против отца и сексуальную любовь к матери.
Отношения, которые пять суеверий имеют к кошмару, особенно тесны. Сами суеверия могут быть психологически обозначены как фобии, латентное содержание которых представляет вытесненные инцестуозные желания. По интенсивности сопровождающего их страха они не превосходятся никаким иным переживанием, кроме кошмара и родственных тревожных сновидений. Во многих своих чертах они содержат символику, в высокой степени характерную для тревожных сновидений. Другие черты, общие обоим, таковы: внезапное превращение одного лица в другое или в какое‑либо животное; появление фантастических и невозможных животных форм; чередование воображаемого предмета между крайней привлекательностью и самым напряженным отвращением; кажущееся одновременное существование одного и того же лица в двух разных местах; идея полета или скачки по воздуху; и восприятие сексуальных актов как мучительных нападений.
Центральный пункт латентного содержания как кошмара, так и пяти рассмотренных здесь суеверий состоит из вытесненных инцестуозных желаний, относящихся к коитусу. В четырех из пяти присутствуют также другие сексуальные желания, различные извращения инфантильного происхождения, точно так же как это имеет место в тревожных сновидениях, которые не принадлежат к классическому типу кошмара. Кошмары даже обнаруживали иногда склонность, столь заметную в суевериях, принимать эпидемическую форму. Обширное согласие, существующее между кошмаром и этими суевериями не только в их существенном психологическом значении, но и во многих пунктах их явной структуры, делает вероятным, что действительные переживания в сновидениях имели очень значительную важность для того, чтобы сделать возможной их разработку».
«The five superstitions were closely interwoven together, and in many respects even passed over into one another. The psychological meaning of them is even more closely connected than their outward appearance. All the elements out of which the five superstitious beliefs were built were projections of unconscious and repressed sexual material. In this material two features are above all noteworthy, the prominence of incestuous wishes and of infantile forms of sexuality.
The actual formulation of the superstitions after they had been fully developed was influenced by a variety of factors, principally of a social and religious nature; the analysis of them is thus an historical problem. The most important were two features in the attitude of the Christian Church: the fear and hate it displayed towards unorthodox worship, which to it was equivalent to disobedience against God; and the abnormally exaggerated effort it expended in the service of sexual repression, particularly in its horror of incest. It cannot be chance that these two features, which evoked as savage emotions and conduct as human beings are capable of, represent the two sides of the fundamental Oedipus complex, revolt against the father and sexual love towards the mother.
The relations the five superstitions bear to the Nightmare are especially close. The superstitions themselves may psychologically be designated as phobias the latent content of which represents repressed incestuous wishes. In the intensity of the dread accompanying them they are surpassed by no other experience than that of the Nightmare and allied anxiety dreams. In many of their features they contain a symbolism highly characteristic of anxiety dreams. Other features common to both are: the sudden transformation of one person into another or into some animal; the occurrence of phantastic and impossible animal forms; the alternation of the imagined object between extreme attractiveness and the most intense disgust; the apparently simultaneous existence of the same person in two different places; the idea of flying or riding through the air; and the apprehension of sexual acts as torturing assaults.
The central point of the latent content both of the Nightmare and the five superstitions here examined is composed of repressed incestuous wishes relating to coitus. In four out of the five there are also present other sexual wishes, various perversions of infantile origin, just as there are with the anxiety dreams that do not belong to the classical Nightmare type. Nightmares have even shown at times the tendency, so prominent with the superstitions, to assume epidemic form.[¹] The extensive accord obtaining between the Nightmare and these superstitions, not only in their essential psychological signification but also in many points in their manifest structure, makes it probable that actual dream experiences were of very considerable importance in making the elaboration of them possible» [Jones, с. 238-239].
Также Джонс предлагает рассмотреть проблему кошмара с лингвистической точки зрения.
«Слово “Nightmare” первоначально означало “ночной дух”. Эти ночные духи считались ответственными за переживания ужасающих сновидений, а затем это слово стало употребляться для обозначения самих сновидений, так что его первоначальное значение стало забываться. … Слово это в особенности употреблялось для обозначения женского ночного духа, ночной карги, или, как ее также называли, “nighte‑wytche”.
Само слово Nightmare происходит от англосаксонского neaht или nicht (= ночь) и mara (= инкуб или суккуб). Англосаксонский суффикс ‑a обозначает действующее лицо, так что mara, от глагола merran, буквально означает “сокрушительница”, а оттенок сокрушающей тяжести на груди общ соответствующим словам в родственных языках (исландское mara, датское mare, нижненемецкое moore, польское mora, богемское mura, шведское mara, древневерхненемецкое mara). Все они в конечном счете происходят от индогерманского корня величайшего интереса, MR, которому позже мы посвятим наше внимание».
«The word “Nightmare” originally meant a “night‑fiend”. These night‑fiends were held responsible for the experiences of terrifying dreams, and the word was then used to denote the dreams themselves, so that its original meaning is becoming forgotten. … The word was more particularly used to denote a female night‑fiend, night‑hag, or, as she was also called, a “ighte‑wytche”.
The word Nightmare itself comes from the Anglo‑Saxon neaht or nicht (= night) and mara (= incubus or succubus). The Anglo‑Saxon suffix ‑a denotes an agent, so that mara from the verb merran, literally means “a crusher”, and the connotation of a crushing weight on the breast is common to the corresponding words in allied languages (Icelandic mara, Danish mare, Low German moore, Polish mora, Bohemian mura, Swedish mara, Old High German mara). They are ultimately derived from an Indo‑Germanic root of great interest, MR, to which we shall later devote our attention» [Jones, с. 243].
Исследуя этимологию корня MR, Джонс показывает, что исходные значения «растирать, молоть, сокрушать» и одновременно «умирать, истощать, ослаблять» восходят к одному и тому же кругу представлений — к инфантильной мастурбации и сопровождающей ее тревоге. «Мы имеем здесь безошибочный намек на акт мастурбации, — акт, психологическое значение которого на всем своем протяжении тождественно со значением переживания кошмара: инцестуозная вина, ночные переживания, садизм, страх кастрации или смерти и так далее». «We have here an unmistakeable allusion to the act of masturbation, one the psychological significance of which is throughout identical with that of the Nightmare experience: incest guilt, nocturnal experiences, sadism, dread of castration or death, and so on» [Jones, с. 332].
Именно этот общий бессознательный мотив и позволил двум первоначально независимым словам — mara (ночной дух) и mare (кобыла) — стянуться в один звуковой комплекс. «…в человеческом уме есть глубокие причины, почему две рассматриваемые идеи естественно ассоциируются, и … лингвистическая ассимиляция в английском двух слов есть простое следствие этого психологического факта». Причину подобной ассоциации следует искать в самой структуре и механизмах работы сновидения. «…there are in the human mind deep reasons why the two ideas in question naturally become associated, and … the linguistic assimilation in English of the two words is a simple consequence of this psychological fact» [Jones, с. 246]. «Точно так же, как в тревожных сновидениях, пол и сексуальная установка как спящего, так и предполагаемого ночного посетителя необычайно взаимозаменяемы». «Exactly as in anxiety dreams, the sex and the sexual attitude both of the dreamer and of the supposed nightly visitor are extraordinarily interchangeable» [Jones, с. 247].
Подводя итоги своего исследования, Джонс приходит к нескольким выводам. Первый касается природы кошмара: его старинное народное объяснение (нападение демона) и позднейшее медицинское (соматическое расстройство) имеют общую функцию: избавления человека от признания вытесненных желаний. Разница состоит в том, куда проецируется ответственность: в первом случае — на внешнего духа, во втором — на безличные телесные процессы. При этом Джонс замечает, что дофрейдовское, «суеверное» толкование кошмара было ближе к истине, так как сохраняло психическое и сексуальное содержание этого переживания: «Отбросить веру в духов и демонов было прогрессом, но отбросить психическое и эротическое было шагом назад, ибо сверхъестественные существа по крайней мере обладали этими атрибутами». «It was an advance to discard the belief in spirits and demons, but a retrogression to discard the psychical and erotic, for the supernatural beings at least possessed these attributes» [Jones, с. 345].
Второй вывод — о статусе тех верований, которые были разобраны в книге. Их общим источником служат вытесненные инцестуозные желания, а сами эти верования по своей структуре аналогичны психоневротическим симптомам.
Кроме того, Джонс указывает, что спад ведьмовской эпидемии, как и исчезновение целого ряда других суеверий, вовсе не означал исчезновения породившего их психического материала. Скорее он принял другие, клинически узнаваемые формы: «…тенденция лежащих в основе сил либо вновь создавать старые симптомы, либо искать удовлетворения иными способами выражения остается нетронутой». «…the tendency of the underlying forces either to recreate the old symptoms or to seek satisfaction by other ways of expression remains intact» [Jones, с. 348].
Джонс заключает, что исследование феномена кошмара и выводы относительно его связи с вытесненными представлениями заставляют задуматься о проблемах суждения и ошибок в мышлении как на уровне отдельного человека, так и в мировых масштабах.
Jones, E. On the Nightmare/ Ernest Jones. — London: Hogarth Press and Institute of Psycho-Analysis, 1931. — (The International Psycho-Analytical Library; № 20).
https://archive.org/details/jones-1931-nightmare/mode/2up
Список некоторых источников, к которым обращается Джонс как к наиболее важным и авторитетным в теме исследования кошмара (хотя с некоторыми из них полемизирует). Ссылки даны на оригинальные издания. Официальных переводов на русский язык нет.
John Bond «An Essay on the Incubus, or Nightmare» (1753),
https://archive.org/details/essayonincubusor00bond
Бонд — один из первых врачей, описавших кошмар на основе собственных приступов. Джонс также цитирует его клинические случаи.
Robert Macnish «The Philosophy of Sleep» (1834),
https://openlibrary.org/books/OL25659898M/The_philosophy_of_sleep
Джонс называет описания Макниша «самыми яркими по своим краскам» и точными в передаче субъективного переживания кошмара. В своей книге Макниш рассматривает различие между сном и смертью, дает одно из самых детальных для того времени описаний кошмара, поднимает вопросы сомнамбулизма и сновидения: как физическое состояние органов влияет на сюжет сна.
Paul Radestock «Schlaf und Traum» (1879),
https://openlibrary.org/books/OL25598210M/Schlaf_und_Traum
Радесток был учеником Вундта, в своей книге он исследовал связь между физиологией и психологией. Фрейд упоминает исследования Радестока в «Толковании сновидений» в контексте влияния внешних и внутренних раздражителей на сюжет сновидения.
Ludwig Laistner «Das Rätsel der Sphinx: Grundzüge einer Mythengeschichte» (1889),
том 1: https://drive.google.com/file/d/1S2fJ7Sb71iJurcgL2QvXwyxEGEL-Cbm7/view?usp=sharing
том 2: https://drive.google.com/file/d/1HJ6vCEpgzsFXR2NYwNnl9uzXdasMZxES/view?usp=sharing
В книге «Загадка Сфинкса» Лайстнер проследил мотив удушающего кошмара через множество легенд, мифов, сказок, народных поверий. Джонс неоднократно ссылается на его работу в своем исследовании. Гипотеза Лайстнера состояла в том, что многие сюжеты античной и европейской мифологии — особенно связанные с загадками, принудительными вопросами, оборотничеством и браками с демоническими существами — возникли из реального опыта особой формы кошмара: Alptraum. В своей работе он анализирует как физиологические ощущения переводятся на язык мифа, придавая большое значение этимологии.
Wilhelm Heinrich Roscher «Ephialtes. Eine pathologisch-mythologische Abhandlung über die Alpträume und Alpdämonen des klassischen Altertums» (1900),
https://drive.google.com/file/d/16hk58I_8ck4A9Sc2AO-vZcPfD-Si1a1g/view?usp=share_link
https://www.wildberries.ru/catalog/25029699/detail.aspx
В своей работе «Эфиальт. Патолого-мифологическое исследование ночных кошмаров и демонов классической древности» Рошер исследует связь мифологии и медицины через лингвистику, и в частности этимологию. Рошер применяет метод, при котором миф рассматривается через призму психопатологии и медицинского опыта. Он считает народные верования в демонов-душителей прямым следствием реального физиологического феномена — кошмара. Свою работу он строит, излагая сначала современные ему медицинские факты, а затем проецируя их на античные тексты и мифы. Рошер также анализирует имена демонов (и мифических существ), которые, согласно народным верованиям, вызывали кошмар. Его идея заключается в том, что этимология почти каждого такого имени отражает физические ощущения спящего. То есть «демон» вызывающий кошмар, изначально был просто словесным обозначением ощущения. Например, «In-cub-o und In-cub-us, welche offenbar den Alp als den 'Auflieger', d. h. als ein auf den Schlafenden liegendes, lastende dämonisches Wesen bezeichnen sollen»[р. 62]. («Инкубо и Инкубус — эти имена, очевидно, должны обозначать кошмар как "тот, кто лежит сверху", то есть как демоническое существо, лежащее на спящем и отягощающее его».)
