Кошмар обнажает фундаментальное бессилие субъекта: сновидение снится без разрешения, бессознательное превосходит Я, наслаждение Другого сокрушает, не спрашивая.
Первый систематический ответ дал Фрейд, различая кошмар невротический и травматический.
1. Эволюция фрейдовской теории страшных снов.
Согласно классической фрейдовской теории, страшные сны (кошмары) не противоречат принципу исполнения желания, но требуют более сложного объяснения. В работе «Толкование сновидений» Фрейд прямо заявляет: «…сновидения страха суть сновидения с сексуальным содержанием: либидо превращается в них в страх» (Фрейд, 1900, с. 89).
Это означает, что кошмар — это искаженное исполнение вытесненного желания, энергия которого (либидо) трансформируется в тревогу из-за работы внутренней цензуры. Фрейд подчеркивает отсутствие противоречия: «Что психический процесс, способствующий проявлению страха, может быть, тем не менее осуществлением желания, давно уже отнюдь не может нас удивить. Мы можем объяснить себе это явление тем, что желание относится к системе БСЗ, между тем как система ПСЗ. отвергла это желание и подавила его…».
Клиническим подтверждением этого механизма служит анализ детского pavor nocturnus (ночной ужас). Фрейд описывает случай мальчика — мальчик прежде мастурбировал, вероятно, это отрицал, и ему угрожали суровым наказанием. Под напором полового созревания у него снова пробудилось желание мастурбировать, но он стал бороться и сопротивляться, и в результате этой борьбы либидо оказалось подавленным и преобразовалось в страх.
Позднее, в работе «По ту сторону принципа удовольствия» (1920), Фрейд сталкивается с феноменом, который не укладывается в схему «либидо → страх». Речь идет о сновидениях при травматическом неврозе (например, у ветеранов войны). Вопреки ожиданиям, эти сны не исполняют желания, а вновь и вновь воспроизводят ужас травмы. Фрейд пишет:
«Эти сновидения пытаются наверстать упущенное, совладать с раздражителем при развитии страха, отсутствие которого стало причиной травматического невроза. Таким образом они позволяют нам увидеть функцию душевного аппарата, которая, не противореча принципу удовольствия, все же является независимой от него и кажется более первоначальной, чем намерение получить выгоду удовольствия и избежать неудовольствия».
.
Из поздних текстов Фрейда следует различение, по крайней мере, двух классов сновидений со страхом:
Важно подчеркнуть: Фрейд не отказывается от своей ранней формулы. Она сохраняет силу для невротических структур, где страх действительно возникает из подавленного сексуального желания. Травматические же сны он рассматривает как исключение, указывающее на более фундаментальный принцип. Феномен навязчивого повторения, демонстрируемый этими снами, Фрейд впоследствии связывает с влечением смерти — первичным влечением, действующим «по ту сторону» принципа удовольствия.
2. Работа сновидения как кошмар.
От фрейдовского различения невротических и травматических снов естественный шаг — к самой работе сновидения, которая всегда уже содержит в себе кошмарное измерение.
«Всякий сон приближается к кошмару, потому что работа сновидения превосходит сновидца», — пишет Кальтенбек. И действительно, кошмарность сна — не в его пугающем содержании, а в том, что само бессознательное функционирует автономно, без контроля Я. «То, что работа сновидения начинается уже днем — как предсознательный процесс, ускользающий от субъекта, — это одно из самых поразительных открытий Фрейда». Субъект оказывается пассивным зрителем процесса, который начался в его собственной психике без его ведома. Это фундаментальное бессилие и порождает ощущение кошмара.
Лакан, комментируя работу Джонса о мифологии кошмара, выводит формулу: «тревога кошмара переживается […] как наслаждение Другого». Именно поэтому тревога детского сна Фрейда — мать с мертвенно-спокойным лицом и фигуры с птичьими клювами — проистекает не из мысли о смерти, а из «запретного инцестуозного желания, или, скорее, из смутного сексуального наслаждения, связанного с этим желанием». Ребенку страшно не потому, что мать может умереть; настоящий ужас — в желании, которое он не может себе признать. Подавленная сексуальная энергия превращается в страх.
Сон об инъекции Ирме — еще одна иллюстрация. «Вещество заражения имеет последнее слово, а не чудесное вещество сексуальной химии Флисса». Лакан называет трех женщин сна «мистическим трио», отождествляет их с Парками и впервые говорит о «пуповине сновидения» — точке, где интерпретация упирается в непознаваемое. У любого сна есть эта пуповина, где анализ останавливается. Кошмар заканчивается не теорией, а Реальным, которое не поддается письму.
Кальтенбек приводит предельный случай: мужчина видит себя в Индии, в саду; голос из громкоговорителя произносит: «Может быть, стоит узнать, не спите ли вы случайно? В окрестностях бродит тигр». И анализант просыпается. Субъект просыпается не от внешнего толчка, а от того, что само сновидение ставит под сомнение свою реальность. Но пробуждение не прекращает тревогу — оно лишь позволяет избежать встречи с тигром, то есть с Реальным наслаждением. Субъект оказывается между — не во сне и не наяву.
Джойс, как замечает Лакан, доводит эту логику до предела. «История, — говорит Стивен Дедал, — это кошмар, от которого я пытаюсь пробудиться». Однако сам Джойс не находит иного решения, кроме как написать «Поминки по Финнегану» — «сон, который, как и всякий сон, является кошмаром, пусть и умеренным кошмаром». Джойс не просыпается от кошмара истории — он его пишет. В письме он обретает дистанцию, превращая бесконечное повторение в искусство.
«Кошмар подрывает в конечном счете успокаивающую дихотомию между сном и реальностью. […] Именно это пересечение границ между сном и бодрствованием, между сновидением и действием делает кошмар парадигмой для психоанализа и для культуры нашего времени». От фильмов Линча до прозы Фостера Уоллеса — кошмар становится основной формой субъективного опыта там, где символическое ослабевает, а бессознательное окончательно превосходит субъекта.
3. Кошмар как встреча с наслаждением Другого
Если работа сновидения обнажает бессилие субъекта перед собственным бессознательным, то в кошмаре это бессилие достигает своей кульминации — как давление чужого наслаждения, которое невозможно символизировать.
Лакан в своем семинаре о тревоге говорит о «самом массивном, нереконституированном, архаическом опыте, отброшенном во тьму древних времен, от которой мы, как предполагается, ушли, — об опыте необходимости, которая объединяет нас с этими эпохами, которая до сих пор актуальна и о которой, как ни странно, мы говорим очень редко… это опыт кошмара». И тут же задает вопрос, который до сих пор остается открытым: «Почему аналитики так мало интересуются кошмаром?». Лакан напоминает фундаментальную феноменологию: тревога кошмара переживается, собственно говоря, как наслаждение Другого. Коррелятом кошмара является Инкуб или Суккуб — это существо, которое давит всей своей непроницаемой тяжестью чужеродного наслаждения на вашу грудь, которое сокрушает вас своим наслаждением.
Мартин Дж. Дэйли, клинический психоаналитик, приводит пример из своей практики. Его пациент, много лет проведший в тюрьме, с огромным трудом рассказывает о кошмарах, преследующих его с юности: «Он только что заснул, а затем — как будто он бодрствует. Эта вещь у него на спине. Это “чистое зло”. Он едва может дышать. Он знает, что если бы мог просто пошевелиться, то избавился бы от нее. Но он парализован». Дэйли признается: «Однако когда мой пациент снова заговорил о кошмаре, мои знания, мое понимание, казалось, мало помогали. Любая попытка вмешательства, чтобы сказать, что в его переживаниях есть смысл, решительно отвергалась. Для него этот опыт был опытом “зла”. Он был “злом”. Никакие объяснения были невозможны».
Дэйли, опираясь на классическую работу Эрнеста Джонса 1931 года, выделяет три кардинальных признака кошмара:
Джонс настаивает: «болезнь, известная как кошмар, всегда является выражением интенсивного психического конфликта, сосредоточенного вокруг какой-либо формы вытесненного сексуального желания. […] Несомненно, что это касается инцестуозных тенденций сексуальной жизни, так что мы можем сказать: приступ кошмара — это выражение психического конфликта по поводу инцестуозного желания». Давящая фигура демона — это искаженное представление о родителе, запретном эротическом объекте.
Лакан, однако, добавляет к этому фрейдо-джонсовскому пониманию еще одно измерение — измерение вопроса. Он говорит: «Тематика кошмара приводит нас к тому, что первым делом появляется — появляется в мифе, но также и в феноменологии кошмара, кошмара как переживания, — это существо, которое давит своим наслаждением, является также вопрошающим бытием и, собственно говоря, таким, которое проявляет себя, развертывается в этом полном, развитом измерении вопроса как такового, называемого загадкой. Сфинкс, чье появление — не забудьте — предшествует всей эдиповой драме, является одновременно фигурой кошмара и вопрошающей фигурой». Кошмар не просто душит — он спрашивает. И ответ на этот вопрос (кто ты? что есть человек?) определяет жизнь или смерть.
Дэйли подчеркивает вневременной характер этого опыта: «Записанные описания опыта кошмара разными людьми были поразительно похожи на рассказ моего пациента. Однако они были написаны почти два века назад. Как сказал Лакан, кошмар “все еще актуален”». И в этом «полном бессилии, доходящем до ощущения полного паралича (конечностей и голоса), — единственный ответ организма на мучительную попытку освободиться от удушающего давления». Но именно в этой точке, куда не доходит интерпретация, где субъект нем и неподвижен, — именно там, по словам Дэйли, «кошмар привел моих пациентов к невысказанной части их жизни. Чтобы обрести собственный голос, сказать несказанное… работа продолжается. Спасибо, мистер Джонс».
Первый систематический ответ дал Фрейд, различая кошмар невротический и травматический.
1. Эволюция фрейдовской теории страшных снов.
Согласно классической фрейдовской теории, страшные сны (кошмары) не противоречат принципу исполнения желания, но требуют более сложного объяснения. В работе «Толкование сновидений» Фрейд прямо заявляет: «…сновидения страха суть сновидения с сексуальным содержанием: либидо превращается в них в страх» (Фрейд, 1900, с. 89).
Это означает, что кошмар — это искаженное исполнение вытесненного желания, энергия которого (либидо) трансформируется в тревогу из-за работы внутренней цензуры. Фрейд подчеркивает отсутствие противоречия: «Что психический процесс, способствующий проявлению страха, может быть, тем не менее осуществлением желания, давно уже отнюдь не может нас удивить. Мы можем объяснить себе это явление тем, что желание относится к системе БСЗ, между тем как система ПСЗ. отвергла это желание и подавила его…».
Клиническим подтверждением этого механизма служит анализ детского pavor nocturnus (ночной ужас). Фрейд описывает случай мальчика — мальчик прежде мастурбировал, вероятно, это отрицал, и ему угрожали суровым наказанием. Под напором полового созревания у него снова пробудилось желание мастурбировать, но он стал бороться и сопротивляться, и в результате этой борьбы либидо оказалось подавленным и преобразовалось в страх.
Позднее, в работе «По ту сторону принципа удовольствия» (1920), Фрейд сталкивается с феноменом, который не укладывается в схему «либидо → страх». Речь идет о сновидениях при травматическом неврозе (например, у ветеранов войны). Вопреки ожиданиям, эти сны не исполняют желания, а вновь и вновь воспроизводят ужас травмы. Фрейд пишет:
«Эти сновидения пытаются наверстать упущенное, совладать с раздражителем при развитии страха, отсутствие которого стало причиной травматического невроза. Таким образом они позволяют нам увидеть функцию душевного аппарата, которая, не противореча принципу удовольствия, все же является независимой от него и кажется более первоначальной, чем намерение получить выгоду удовольствия и избежать неудовольствия».
.
Из поздних текстов Фрейда следует различение, по крайней мере, двух классов сновидений со страхом:
- невротические кошмары, выводимые из сексуального либидо и подавления (идея, развитая в «Толковании сновидений»);
- травматические сны, которые служат «навязчивому повторению» — повторению пережитого ужаса — и пытаются психически связать избыточное возбуждение, не имея целью удовольствие.
Важно подчеркнуть: Фрейд не отказывается от своей ранней формулы. Она сохраняет силу для невротических структур, где страх действительно возникает из подавленного сексуального желания. Травматические же сны он рассматривает как исключение, указывающее на более фундаментальный принцип. Феномен навязчивого повторения, демонстрируемый этими снами, Фрейд впоследствии связывает с влечением смерти — первичным влечением, действующим «по ту сторону» принципа удовольствия.
2. Работа сновидения как кошмар.
От фрейдовского различения невротических и травматических снов естественный шаг — к самой работе сновидения, которая всегда уже содержит в себе кошмарное измерение.
«Всякий сон приближается к кошмару, потому что работа сновидения превосходит сновидца», — пишет Кальтенбек. И действительно, кошмарность сна — не в его пугающем содержании, а в том, что само бессознательное функционирует автономно, без контроля Я. «То, что работа сновидения начинается уже днем — как предсознательный процесс, ускользающий от субъекта, — это одно из самых поразительных открытий Фрейда». Субъект оказывается пассивным зрителем процесса, который начался в его собственной психике без его ведома. Это фундаментальное бессилие и порождает ощущение кошмара.
Кошмар — это не страшный сон, а сам факт того, что сновидение снится без твоего разрешения.
Лакан, комментируя работу Джонса о мифологии кошмара, выводит формулу: «тревога кошмара переживается […] как наслаждение Другого». Именно поэтому тревога детского сна Фрейда — мать с мертвенно-спокойным лицом и фигуры с птичьими клювами — проистекает не из мысли о смерти, а из «запретного инцестуозного желания, или, скорее, из смутного сексуального наслаждения, связанного с этим желанием». Ребенку страшно не потому, что мать может умереть; настоящий ужас — в желании, которое он не может себе признать. Подавленная сексуальная энергия превращается в страх.
Сон об инъекции Ирме — еще одна иллюстрация. «Вещество заражения имеет последнее слово, а не чудесное вещество сексуальной химии Флисса». Лакан называет трех женщин сна «мистическим трио», отождествляет их с Парками и впервые говорит о «пуповине сновидения» — точке, где интерпретация упирается в непознаваемое. У любого сна есть эта пуповина, где анализ останавливается. Кошмар заканчивается не теорией, а Реальным, которое не поддается письму.
Интерпретация бессильна там, где начинается Реальное — и это бессилие и есть кошмар.
Кальтенбек приводит предельный случай: мужчина видит себя в Индии, в саду; голос из громкоговорителя произносит: «Может быть, стоит узнать, не спите ли вы случайно? В окрестностях бродит тигр». И анализант просыпается. Субъект просыпается не от внешнего толчка, а от того, что само сновидение ставит под сомнение свою реальность. Но пробуждение не прекращает тревогу — оно лишь позволяет избежать встречи с тигром, то есть с Реальным наслаждением. Субъект оказывается между — не во сне и не наяву.
Джойс, как замечает Лакан, доводит эту логику до предела. «История, — говорит Стивен Дедал, — это кошмар, от которого я пытаюсь пробудиться». Однако сам Джойс не находит иного решения, кроме как написать «Поминки по Финнегану» — «сон, который, как и всякий сон, является кошмаром, пусть и умеренным кошмаром». Джойс не просыпается от кошмара истории — он его пишет. В письме он обретает дистанцию, превращая бесконечное повторение в искусство.
«Кошмар подрывает в конечном счете успокаивающую дихотомию между сном и реальностью. […] Именно это пересечение границ между сном и бодрствованием, между сновидением и действием делает кошмар парадигмой для психоанализа и для культуры нашего времени». От фильмов Линча до прозы Фостера Уоллеса — кошмар становится основной формой субъективного опыта там, где символическое ослабевает, а бессознательное окончательно превосходит субъекта.
3. Кошмар как встреча с наслаждением Другого
Если работа сновидения обнажает бессилие субъекта перед собственным бессознательным, то в кошмаре это бессилие достигает своей кульминации — как давление чужого наслаждения, которое невозможно символизировать.
Лакан в своем семинаре о тревоге говорит о «самом массивном, нереконституированном, архаическом опыте, отброшенном во тьму древних времен, от которой мы, как предполагается, ушли, — об опыте необходимости, которая объединяет нас с этими эпохами, которая до сих пор актуальна и о которой, как ни странно, мы говорим очень редко… это опыт кошмара». И тут же задает вопрос, который до сих пор остается открытым: «Почему аналитики так мало интересуются кошмаром?». Лакан напоминает фундаментальную феноменологию: тревога кошмара переживается, собственно говоря, как наслаждение Другого. Коррелятом кошмара является Инкуб или Суккуб — это существо, которое давит всей своей непроницаемой тяжестью чужеродного наслаждения на вашу грудь, которое сокрушает вас своим наслаждением.
Кошмар — это не страх перед объектом, а давление чужой jouissance, которое нельзя ни отменить, ни символизировать.
Мартин Дж. Дэйли, клинический психоаналитик, приводит пример из своей практики. Его пациент, много лет проведший в тюрьме, с огромным трудом рассказывает о кошмарах, преследующих его с юности: «Он только что заснул, а затем — как будто он бодрствует. Эта вещь у него на спине. Это “чистое зло”. Он едва может дышать. Он знает, что если бы мог просто пошевелиться, то избавился бы от нее. Но он парализован». Дэйли признается: «Однако когда мой пациент снова заговорил о кошмаре, мои знания, мое понимание, казалось, мало помогали. Любая попытка вмешательства, чтобы сказать, что в его переживаниях есть смысл, решительно отвергалась. Для него этот опыт был опытом “зла”. Он был “злом”. Никакие объяснения были невозможны».
Дэйли, опираясь на классическую работу Эрнеста Джонса 1931 года, выделяет три кардинальных признака кошмара:
- Тревога (Angst) или мучительный ужас;
- .Ощущение давления или тяжести в груди (или на спине), которое пугающе затрудняет дыхание;
- .Убежденность в беспомощном параличе.
Джонс настаивает: «болезнь, известная как кошмар, всегда является выражением интенсивного психического конфликта, сосредоточенного вокруг какой-либо формы вытесненного сексуального желания. […] Несомненно, что это касается инцестуозных тенденций сексуальной жизни, так что мы можем сказать: приступ кошмара — это выражение психического конфликта по поводу инцестуозного желания». Давящая фигура демона — это искаженное представление о родителе, запретном эротическом объекте.
Лакан, однако, добавляет к этому фрейдо-джонсовскому пониманию еще одно измерение — измерение вопроса. Он говорит: «Тематика кошмара приводит нас к тому, что первым делом появляется — появляется в мифе, но также и в феноменологии кошмара, кошмара как переживания, — это существо, которое давит своим наслаждением, является также вопрошающим бытием и, собственно говоря, таким, которое проявляет себя, развертывается в этом полном, развитом измерении вопроса как такового, называемого загадкой. Сфинкс, чье появление — не забудьте — предшествует всей эдиповой драме, является одновременно фигурой кошмара и вопрошающей фигурой». Кошмар не просто душит — он спрашивает. И ответ на этот вопрос (кто ты? что есть человек?) определяет жизнь или смерть.
Демон кошмара — это Сфинкс без ответа: давящая загадка, которую нельзя разгадать, но нельзя и проигнорировать.
Дэйли подчеркивает вневременной характер этого опыта: «Записанные описания опыта кошмара разными людьми были поразительно похожи на рассказ моего пациента. Однако они были написаны почти два века назад. Как сказал Лакан, кошмар “все еще актуален”». И в этом «полном бессилии, доходящем до ощущения полного паралича (конечностей и голоса), — единственный ответ организма на мучительную попытку освободиться от удушающего давления». Но именно в этой точке, куда не доходит интерпретация, где субъект нем и неподвижен, — именно там, по словам Дэйли, «кошмар привел моих пациентов к невысказанной части их жизни. Чтобы обрести собственный голос, сказать несказанное… работа продолжается. Спасибо, мистер Джонс».
