LA MYTHOMANIE CHEZ L'ADULTE.
МИФОМАНИЯ У ВЗРОСЛОГО.

Le syndrome mythopathique, par son étiologie et ses associations morbides, est le même chez l'enfant et chez l'adulte. Seulement, chez ce dernier, il mérite d'être étudié à part pour plusieurs raisons.

Мифопатический синдром своей этиологией и своими болезненными ассоциациями одинаков у ребенка и у взрослого. Только, у этого последнего, он заслуживает быть изученным отдельно по нескольким причинам.

D'abord, à cause des conditions dans lesquelles il s'exerce, et qui tiennent à la nature et à l'importance des intérêts en jeu, à la complexité des situations sociales, etc. ; ensuite, à cause du plus haut degré de développement intellectuel des sujets, et de la plus grande richesse des associations morbides du syndrome chez l'adulte.

Во-первых, из-за условий, в которых он осуществляется, и которые зависят от природы и важности интересов, находящихся на кону, исходя из сложности социальных ситуаций и т.д.; затем, из-за более высокой степени интеллектуального развития субъектов и большего богатства болезненных ассоциаций в синдроме у взрослого.

La mythomanie, Messieurs, est le résultat de la persistance, chez l'adulte, de l'activité mythique infantile : elle représente un mode d'infantilisme intellectuel qui, par ses manifestations tardives, contraste avec le reste de la mentalité et détone avec l'ensemble de la personnalité adulte.

Мифомания, Господа, есть результат настойчивости у взрослого инфантильной мифической активности: она представляет режим интеллектуального инфантилизма, который, своими запоздалыми проявлениями, контрастирует с остатком менталитета (la mentalité) и детонирует с ансамблем взрослой личности.

Une conclusion ressort de ces considérations étiologiques : c'est que, si l'on devient menteur, on naît mythomane. L'homme peut, en effet, sous des influences cupides ou passionnelles, émettre des mensonges plus ou moins variés et plus ou moins graves ; chacun peut ainsi épisodiquement devenir un menteur.

Одно заключение вытекает из этих этиологических соображений: это то, что, если становятся лжецом, то рождаются мифоманом. Человек может, в самом деле, под алчными или страстными влияниями испускать ложь, более или менее разнообразную и более или менее тяжкую; каждый может таким образом эпизодически стать лжецом.

Mais le sujet qui, sans mobiles pressants ou durables, manifeste toute sa vie, dans les occasions les plus diverses, le plus souvent sans utilité et même contre ses intérêts et ceux d'autrui, des tendances à altérer la vérité, à mentir, à simuler et à créer des fables imaginaires, celui-là est un mythomane.

Но субъект, который без настоятельных или длительных мотивов манифестирует всю свою жизнь, в самых разнообразных случаях, чаще всего без пользы и даже против своих интересов и интересов другого, тенденции искажать истину, лгать, симулировать и создавать воображаемые басни (des fables), тот и есть мифоман.

Les mythomanes adultes sont presque toujours des sujets jeunes, ayant souvent à peine dépassé la période pubertaire, et se confondent ainsi, par transitions insensibles, avec les mythomanes juvéniles et infantiles. Ce sont, dans l'immense majorité des cas, des femmes, des jeunes filles.

Взрослые мифоманы суть почти всегда молодые субъекты, имеющие часто едва пройденным пубертатный период, и, таким образом, смешиваются через незаметные переходы, с подростковыми и инфантильными мифоманами. Это, в огромном большинстве случаев, женщины, девушки.

Lorsqu'ils appartiennent au sexe masculin, les menteurs et fabulants constitutionnels présentent fréquemment des stigmates corporels et psychiques d'infantilisme ou de féminisme. L'hérédité, souvent sous une forme similaire, préside au développement des tendances mythopathiques, ainsi que je l'ai indiqué à propos de l'enfant. 
L'activité mythopathique revêt, chez l'adulte, les mêmes formes cliniques que chez l'enfant : altération de la vérité, mensonge, simulation, fabulation

Когда они принадлежат к мужскому полу, конституциональные лжецы и выдумщики (фабулянты) представляют часто телесные и психические стигматы инфантилизма или феминизма. Наследственность, часто под сходной формой, председательствует над развитием мифопатических тенденций, так же как я указал по поводу ребенка.
Мифопатическая активность принимает у взрослого те же клинические формы, что и у ребенка: искажение истины, ложь, симуляция, мифотворчество (фабуляция).

La tendance à l'altération de la vérité par exagération, atténuation, déformation des faits réels ou addition de faits imaginaires, se manifeste, chez les sujets prédisposés, non seulement par l'infidélité flagrante, et cependant involontaire, dans la relation des faits, mais encore par les variations et les contradictions considérables qu'on peut saisir dans les récits successifs, obtenus à quelques jours d'intervalle, d'un même fait par la même personne.

Тенденция к искажению истины через преувеличение, смягчение, деформацию реальных фактов или добавление воображаемых фактов, манифестируется у предрасположенных субъектов не только вопиющей и, однако, непреднамеренной, неверностью в отношении фактов, но еще и существенными вариациями и противоречиями, которые можно уловить в последовательных рассказах, полученных с интервалом в несколько дней, об одном и том же факте от одного и того же лица.

Ces variations ont pour principaux caractères d'être involontaires, inconscientes, spontanées, et généralement non intéressées : elles n'éveillent point, chez le narrateur, le sentiment de la contradiction évidente qui existe entre les versions successives qu'il donne d'un même récit.
Elles ne doivent point être confondues avec le mensonge.

Эти вариации имеют принципиальный характер – быть непроизвольными, бессознательными, спонтанными, и вообще незаинтересованными: они вовсе не пробуждают у рассказчика чувства очевидного противоречия, которое существует между последовательными версиями, которые он излагает в одном и том же повествовании.
Они не должны быть смешиваемы с ложью.

Si l'on attire sur elles l'attention du sujet, on provoque de sa part d'énergiques dénégations et des discussions qui montrent, chez le sujet examiné, souvent une amnésie partielle des récits antérieurs, aussi bien que des faits observés, secondaire à l'insuffisance de la perception, mais surtout le manque d'esprit critique, l'exubérance et le désordre de l'imagination, la suggestibilité : autant de marques d'infantilisme psychique.

Если привлекают на них внимание субъекта, то провоцируют с его стороны энергичные отрицания и дискуссии, которые часто показывают у исследуемого объекта частичную амнезию предшествующих рассказов, так же как и наблюдаемых фактов, вторичную к недостаточности восприятия, но особенно недостаток критического духа, изобилие и беспорядок воображения, внушаемость: так же знаки психического инфантилизма.

L.-W. Stern (de Berlin), au terme d'une patiente étude expérimentale sur la fidélité du témoignage, instituée sur une trentaine de sujets de dix-huit à vingt-quatre ans, arrive à des conclusions intéressantes à rapprocher de celle de Mlle M. Borst: L'exactitude du souvenir est l'exception.
Le temps agit sur le souvenir non seulement en l'affaiblissant, mais encore en le faussant.
Des renseignements fournis sous la foi du serment, 11% sont faux.

Л.-В. Штерн (из Берлина), по окончании терпеливого экспериментального изучения о верности свидетельства, учрежденного над примерно тридцатью субъектами от восемнадцати до двадцати четырех лет, приходит к интересным заключениям, которые следует сблизить с заключением мадемуазель М. Борст: Точность воспоминания есть исключение.
Время действует на воспоминание не только ослабляя его, но еще и искажая его.
Из сведений, доставленных под верой присяги, 11% суть ложны.

Les femmes jurent avec plus de facilité, et, dans les réponses jurées, se trompent deux fois plus souvent que les hommes.
Ces constatations nous montrent les formes embryonnaires et les manifestations originelles de la mythopathie, dans l'imperfection foncière des premières assises de la certitude.

Женщины присягают с большей легкостью и в ответах под присягой ошибаются в два раза чаще, чем мужчины.
Эти выводы нам показывают эмбриональные формы и изначальные проявления мифопатии, в коренном несовершенстве первых оснований уверенности.

Les troubles du jugement et l'instabilité de la croyance sont ici secondaires à l'insuffisance de la perception et de la critique.
La tendance spontanée et constante au mensonge continue la série ascendante des manifestations de la mythomanie, chez les adultes comme chez les enfants.

Расстройства суждения и нестабильность веры здесь вторичны по отношению к недостаточности восприятия и критики.
Спонтанная и постоянная тенденция ко лжи продолжает восходящую серию манифестаций мифомании, у взрослых как и у детей.

Il faut distinguer ici, entre le mensonge-moyen et le mensonge-tendance : le premier, acte épisodique, utilitaire, à finalité déterminée, diffère du second, acte d'habitude, souvent inutile, et presque toujours encadré d'une fable, où se décèle davantage le rôle de l'imagination que l'intervention du calcul ; entre le mensonge-moyen et le mensonge-habitude, existent d'ailleurs des affinités qui expliquent toutes les transitions entre les deux : l'emploi facile et fréquent du premier trahit la tendance au second ; car la loi du moindre effort incline l'homme à utiliser, dans la lutte pour la vie, l'arme qu'il manie le plus aisément.
Si cette arme est le mensonge, la formule psychique du sujet est plus ou moins entachée de mythomanie.

Нужно здесь делать различие между ложью-средством и ложью-тенденцией: первая – эпизодический акт, утилитарный, с определенной целью, отличается от второго – акта привычки, часто бесполезного, и почти всегда обрамленного выдумкой, где обнаруживается больше роль воображения, чем интервенция расчета; между ложью-средством и ложью-привычкой существует, впрочем, сродство, объясняющее все переходы между двумя: легкое и частое употребление первой выдает тенденцию ко второй; ибо закон наименьшего усилия склоняет человека использовать, в борьбе за жизнь, оружие, которым он владеет наиболее легко.
Если это оружие – ложь, психическая формула субъекта более или менее запятнана мифоманией.

Sans insister ici sur la multiplicité et la variété des mobiles occasionnels du mensonge chez l'adulte mythomane, on peut reconnaître chez lui les impulsions vaniteuses, les impulsions malignes, et, parmi les impulsions perverses, celles qui ont trait à la cupidité, sous forme de vols et d'escroqueries, et celles qui relèvent des appétits génitaux : éréthisme sexuel, lubricité, etc.

Не настаивая здесь на множественности и вариативности случайных мотивов лжи у взрослого мифомана, можно признать у него тщеславные импульсы, злокачественные импульсы, и, среди перверсивных импульсов, те, которые имеют отношение к алчности, в форме краж и мошенничеств, и те, которые относятся к генитальным аппетитам: сексуальный эретизм (*прим.пер. нервно-психическую возбудимость), похотливость, и т.д.

L'activité mythopathique de l'adulte revêt fréquemment une forme, associée d'ailleurs au mensonge et à la fabulation, c'est la simulation.
Nous étudierons plus tard la simulation en elle-même, comme un processus morbide autonome, dont je vous montrerai l'étiologie et les symptômes, l'évolution et les variétés cliniques, les parentés morbides, notamment avec l'aliénation mentale et le crime; enfin, le diagnostic et le traitement.
Je vous signalerai alors les belles études de A. Laurent, P. Garnier, J. Ingegnieros, dans ce domaine psychiatrique et médico-légal.

Мифопатическая активность взрослого принимает часто форму, ассоциированную к тому же с ложью и фабуляцией, это – симуляция.
Мы изучим позже симуляцию как таковую, как автономный болезненный процесс, этиологию и симптомы, эволюцию и клинические разновидности, в частности, болезненное сродство с умопомешательством (l'aliénation mentale, ментальным отчуждением) и преступлением; наконец, диагноз и лечение.
Я приведу вам прекрасные исследования А. Лорана, П. Гарнье, Х. Инхеньероса, в этом психиатрической и судебно-медицинской области.

Aujourd’hui, je ne puis vous parler de la simulation, que comme un des procédés employés par le mythomane pour concourir à son œuvre de mensonge et de fabulation.
La simulation, en effet, est une des formes les plus fréquentes de la mythomanie; et elle est toujours associée à la fabulation, dont elle représente, soit le thème principal, soit le développement complémentaire.

Сегодня я могу говорить вам о симуляции только как об одном из приёмов, используемых мифоманом для создания своего произведения лжи и вымысла.
Симуляция, действительно, является одной из самых частых форм мифомании; и она всегда связана с фабуляцией (la fabulation), основной темой которой она является, либо дальнейшим её развитием.

En tant que manifestation mythopathique, la simulation peut donc être considérée comme une fabulation en activité, systématiquement exécutée, par la mise en jeu et avec la complicité de toutes les énergies physiques et psychiques de l’organisme, par certains sujets prédisposés à ce mode d’activité mythopathique.

Будучи мифопатической манифистацией, симуляция, следовательно, может рассматриваться как фабуляция в действии, систематически осуществляемая путём задействования и при соучастии всех физических и психических энергий организма некоторыми субъектами, предрасположенными к этому виду мифопатической активности.

Le roman ainsi édifié devient une œuvre d’illusion concrète et vivante, qui trompe les médecins les plus instruits, et décèle chez certains simulateurs un talent extraordinaire et complexe, où entrent des aptitudes innées à l’imitation, une constante présence d’esprit, une extrême ténacité et une rare domination volontaire de la plasticité organique.
Un tel ensemble de conditions ne se trouve guère réuni chez l’enfant; et, en effet, on n’observe que chez les adultes les cas durables et compliqués de simulation.

Роман, созданный таким образом, становится произведением конкретной и живой иллюзии, котороя обманывает самых учёных врачей и обнаруживает у некоторых симулянтов необычайный и сложный талант, включающий врождённые способности к имитации, постоянное присутствие духа, чрезвычайное упорство и редкую способность волевого контроля над органической пластичностью.
Такой комплекс условий редко встречается у ребёнка; и, действительно, только у взрослых наблюдаются длительные и сложные случаи симуляции.

J’arrive maintenant, messieurs, à la forme la plus hautement différenciée et la plus curieuse de la mythopathie de l’adulte, à la fabulation fantastique.
J’ai déjà indiqué, tout à l’heure, l’origine, la fréquence et les grands caractères de cette fabulation fantastique chez l’enfant.
Mais celle-ci acquiert chez l’adulte un intérêt psychologique et médico-légal bien plus grand, en raison des qualités de logique et de vraisemblance, de systématisation et de durée, que présente parfois le roman mythopathique.

Я перехожу теперь, господа, к самой высокодифференцированной и самой любопытной форме мифопатии у взрослого – к фантастической фабуляции.
Я уже только что указал происхождение, частоту и основные черты этого фантастической фабуляции у ребёнка.
Но у взрослого это приобретает гораздо больший психологический и судебно-медицинский интерес, благодаря качествам логичности и правдоподобия, систематизации и продолжительности, которые иногда проявляет мифопатический роман.

Celui-ci s’improvise et se développe comme toutes les autres formes de mythopathie, sur un fond de vanité, de malignité ou de perversité, et il débute sous l’incitation occasionnelle des mobiles les plus variés, souvent les plus insignifiants.
Dès son principe, et, plus tard, durant tout le cours de son évolution, le roman morbide démontrera ainsi bien plus les tendances mythopathiques de son auteur, le tour inventif et romanesque de son esprit, la fertilité de son imagination, son aptitude innée à la simulation, qu’il ne trahira ses tendances vaniteuses, malignes ou perverses.

Этот роман импровизируется и развивается, как и все другие формы мифопатии, на фоне тщеславия, недоброжелательности или перверсивности, и начинается под случайным воздействием самых разнообразных, часто самых незначительных мотивов.
С самого начала и позже, на всём протяжении своей эволюции, болезненный роман продемонстрирует, таким образом, гораздо более мифопатические наклонности своего автора, изобретательный и романтический склад его ума, плодовитость его воображения, его врождённую способность к симуляции, нежели он выдаст его тщеславные, недоброжелательные или перверсивные наклонности.

Beaucoup d’individus, en effet, sont, de par le monde, des sujets vains, méchants ou vicieux; et, cependant, quelques-uns seulement parmi ceux-ci expriment leurs mauvaises tendances sous la forme mythopathique; enfin un plus petit nombre encore deviennent des simulateurs et des fabulants comparables aux malades que nous offre la clinique médico-légale.
La fabulation fantastique peut, chez l’adulte comme chez l’enfant, être distinguée en trois formes, la vaniteuse, la maligne et la perverse, que nous étudierons successivement.

Многие индивиды, действительно, являются на свете субъектами тщеславными, злыми или порочными; и, однако, лишь некоторые из них выражают свои дурные наклонности в мифопатической форме; наконец, ещё меньшее число становятся симулянтами и фабулянтами, сравнимыми с больными, которых нам представляет судебно-медицинская клиника.
Фантастическая фабуляция может, как у взрослого, так и у ребёнка, подразделяться на три формы: тщеславную, злокачественную и перверсивную, которые мы изучим последовательно.

Mythomanie vaniteuse. — Je ne reviens pas ici sur la fréquence et l’importance de l’élément vaniteux chez les débiles.
L’appétit morbide de gloriole, le besoin instinctif de mise en scène, poussent le débile vaniteux à des accès de mensonge et de fabulation, qui sont de véritables raptus mythomaniaques, fort intéressants à étudier.
La diversité des innombrables types de déséquilibrés, et l’extrême variété de réactions de ces infirmes psychiques, vis-à-vis du milieu social et des moments critiques de la vie, se réflètent naturellement dans la forme du mensonge et de la fabulation chez chaque mythomane.

Тщеславная мифомания. — Я не возвращаюсь здесь к частоте и важности тщеславного элемента у лиц со слабоумием (les débiles).
Болезненная тяга к дешёвой славе, инстинктивная потребность к инсценировке толкают тщеславного слабоумного на приступы лжи и фабуляции (вымысла), которые являются настоящими мифоманическими раптусами (прим.пер. приступами неистового возбуждения), весьма интересными для изучения.
Разнообразие бесчисленных типов неуравновешенных и чрезвычайная вариабельность реакций этих психически больных людей по отношению к социальной среде и критическим моментам жизни естественно отражаются в форме лжи и фабуляции у каждого мифомана.

D’une manière générale, on peut reconnaître, chez les débiles vaniteux, plusieurs variétés de manifestations mythopathiques; la plus fréquente est celle à laquelle pourrait convenir le nom de hâblerie fantastique, dans laquelle le mythomane débite à son entourage le récit fabuleux d’aventures romanesques, où il a joué un rôle décisif, parfois héroïque, qui met en valeur les qualités de sa personne.
Cette variété de mythomanie vaniteuse, parfois très précoce, n’acquiert un véritable développement qu’aux limites de l’adolescence et de l’âge adulte.

В целом, у тщеславных слабоумных можно выделить несколько разновидностей мифопатических проявлений; самая частая — та, к которой могло бы подойти название фантастического хвастовства, когда мифоман излагает своему окружению баснословный рассказ о романических приключениях, где он сыграл решающую, иногда героическую роль, что подчёркивает достоинства его личности.
Эта разновидность тщеславной мифомании, иногда очень ранняя, достигает истинного развития лишь на границе юности и взрослого возраста.

Elle peut se rencontrer chez de jeunes sujets intelligents, à la fantaisie exubérante et à la faconde facile, et naturellement portés, par l’excès de leur imagination et l’hyperbole de leur langage, à ce jeu du mensonge et de la fabulation; ces caractères s’observent plus souvent dans les races du Midi que dans celles du Nord; et vous connaissez tous, dans l’œuvre de A. Daudet, les types classiques de Numa Roumestan et de Tartarin de Tarascon.
Corneille, dans sa comédie du Menteur, a merveilleusement incarné, dans le personnage de Dorante, le type de cette hâblerie fantastique, qui, sous l’incitation du sentiment vaniteux, éclate à tout propos et se prolonge dans la bouche de ce virtuose, par l’improvisation de récits étonnants de précision, de couleur et d’abondance.

Она может встречаться у молодых умных субъектов с бурной фантазией и лёгкой манерой, естественно склонных, из-за избытка воображения и гипербол в их языке, к этой игре лжи и фабуляции (вымысла); эти черты наблюдаются чаще у рас Юга, чем у рас Севера; и вы все знаете в творчестве А. Доде классические типы Нумы Руместана и Тартарена из Тараскона.
Корнель в своей комедии «Лжец» замечательно воплотил в персонаже Доранта тип этого фантастического бахвальства, которое, под влиянием тщеславного чувства, вспыхивает по любому поводу и длится в устах этого виртуоза благодаря импровизации повествований, удивительных по точности, яркости и обилию.

Si, dans les récits mensongers faits par le jeune gentilhomme, quelques-uns comme celui de son faux mariage et de la fausse grossesse de sa prétendue femme, semblent largement motivés par les péripéties de l’intrigue, d’autres fables, comme celles de la fête nautique et du duel, jaillissent bien spontanément du fond psychopathique de ce menteur constitutionnel; ce sont de véritables impulsions mythomaniaques, qui répondent au besoin instinctif de mentir et de forger des histoires.
Il faut remarquer ici que ce type de hâblerie fantastique existe souvent sans mélange, à l’élément vaniteux, de la malignité, du vice ou du calcul qui caractérisent les autres variétés de mythomanie.

Если в лживых рассказах, сочинённых молодым дворянином, некоторые, например о его ложной женитьбе и мнимой беременности его предполагаемой жены, кажутся в значительной степени мотивированными перипетиями интриги, то другие фабулы (выдумки), как о водном празднике и дуэли, возникают совершенно спонтанно из психопатической глубины этого конституциональнаго лжеца; это настоящие мифоманические импульсы, отвечающие инстинктивной потребности лгать и измышлять истории.
Следует заметить здесь, что этот тип фантастического хвастовства часто существует без примеси тщеславного элемента, злобности, порока или расчёта, которые характеризуют другие разновидности мифомании.

Ces déséquilibrés sont seulement des vantards, des fanfarons; ils veulent éblouir et ne cherchent pas à nuire: s’ils font du mal à autrui par leurs mensonges, c’est sans le vouloir, et il n’entre dans les mobiles de leur fabulation aucune malignité intentionnelle.

Эти неуравновешенные — всего лишь хвастуны, фанфароны; они хотят ослеплять и не стремятся вредить: если они причиняют зло другим своей ложью, то это невольно, и в мотивах их вымысла нет никакой преднамеренной недоброжелательности.

Il existe aussi, chez des débiles véritablement indigents au point de vue intellectuel, des hâbleurs fantastiques; mais la niaiserie de leurs propos et l’invraisemblance de leurs fables enlèvent à ces derniers types l’intérêt qui s’attache aux créations des vrais virtuoses du mensonge.

Существуют также, у слабоумных (débiles), действительно скудных с интеллектуальной точки зрения, фантастические хвастуны; но глупость их высказываний и неправдоподобие их фабул (выдумок) лишают эти последние типы того интереса, который связан с творениями истинных виртуозов лжи.

Une autre variété de mythomanie vaniteuse, beaucoup plus intéressante en médecine légale, est celle de l’autoaccusation criminelle.
Les mythomanes autoaccusateurs sont toujours de grands débiles, qui empruntent aux événements sensationnels de l’actualité les éléments de leur fable, et se dénoncent, par déposition verbale ou écrite, aux autorités, comme les auteurs d’un grand crime, dont ils ont lu les détails dans la presse.

Другая разновидность тщеславной мифомании, гораздо более интересная для судебной медицины, — это преступный самооговор.
Мифоманы-самооговорщики — всегда глубоко слабоумные, которые заимствуют элементы своей фабулы (выдумки) из сенсационных событий текущей жизни и доносят на себя, устно или письменно, властям как авторы великого преступления, подробности которого они прочли в прессе.

L’autoaccusation se fait parfois sur un mode impulsif, sous l’influence d’un raptus mythopathique soudain, principalement chez les débiles vaniteux excités par la boisson.
Les autoaccusateurs vaniteux plus intelligents que les débiles de la catégorie précédente, émettent des autodénonciations plus compliquées et construisent des romans plus vraisemblables, dont la machination en impose parfois momentanément aux magistrats et provoque l’ouverture d’assez laborieuses enquêtes.

Самооговор происходит иногда импульсивно, под влиянием внезапного мифопатического раптуса, главным образом у тщеславных слабоумных, возбуждённых алкоголем.
Тщеславные самооговорщики, более умные, чем слабоумные предыдущей категории, выдвигают более сложные самообвинения и строят более правдоподобные романы, чья интрига иногда временно внушает доверие судьям и вызывает начало довольно трудоёмких расследований.

Chez ces mythomanes autoaccusateurs, comme chez les hâbleurs de la première variété, le seul mobile qu’on puisse découvrir à l’origine du mensonge est une aspiration vaniteuse, dégagée de tout autre calcul intéressé, de toute autre perversion morbide.
Le besoin pathologique de gloriole se manifeste, chez les uns sous la forme expansive de la vantardise, chez les autres sous la forme dépressive de l’autoaccusation; seuls les procédés diffèrent, mais le sentiment qui dicte à tous ces débiles leur langage et leurs actes, est l’appétit maladif de notoriété, le besoin de paraître et de se mettre en scène.

У этих мифоманов-самооговорщиков, как и у хвастунов первой разновидности, единственный мотив, который можно обнаружить в основе лжи, — это тщеславное стремление, свободное от всякого иного корыстного расчёта, от всякого иной болезненной перверсии.
Патологическая потребность в дешёвой славе проявляется у одних в экспансивной форме хвастовства, у других — в депрессивной форме самооговора; различаются только способы, но чувство, которое диктует всем этим слабоумным их речь и поступки, — это болезненная жажда известности, потребность казаться и поставить себя на сцену.

C’est à ces diverses catégories de hâbleurs vaniteux que s’applique cette parole si juste de Diderot : « On ne ment plus guère, quand on s’est départi de la prétention d’occuper les autres de soi. »
A ce besoin pathologique de gloriole s’allie, dans d’autres cas, un sentiment de malice, puéril dans son fond et dans sa forme, qui pousse l’autoaccusateur à mentir, non seulement pour capter l’attention et occuper la galerie, mais aussi pour tromper l’entourage, les autorités, le médecin, l’opinion publique, simplement pour faire des dupes et se réjouir intérieurement des effets de ses mensonges.

Именно к этим различным категориям тщеславных хвастунов применимо это столь верное изречение Дидро: «Едва ли лгут, когда оставили притязание занимать других собою».
К этой патологической потребности в дешёвой славе присоединяется в других случаях чувство злобы, инфантильное по содержанию и по форме, которое толкает самооговорщика лгать не только для привлечения внимания и занятия публики, но также для обмана окружающих, властей, врача, общественного мнения, просто чтобы дурачить людей и внутренне радоваться эффектам своей лжи.

C’est là un état d’âme pathologique, qui a les plus grandes analogies avec ce que Dally a jadis décrit sous le nom de délire malicieux, et qui forme la transition naturelle entre la forme vaniteuse simple et la forme maligne de la mythomanie.
Les exemples abondent, chez les débiles déséquilibrés, de ces manifestations mythopathiques vaniteuses.
J’en ai rapporté plusieurs observations dans mon Rapport sur les Autoaccusateurs, et je vous en rappellerai seulement trois cas, dont les deux premiers appartiennent à mon maître, M. Motet.

Это патологическое состояние души, имеющее наибольшую аналогию с тем, что Далли некогда описал под названием «злобный бред», и которое образует естественный переход между простой тщеславной формой и злобной формой мифомании.
Примеры этих тщеславных мифопатических проявлений у неуравновешенных слабоумных (les débiles déséquilibrés) многочисленны.
Я привёл несколько наблюдений о них в моём «Докладе о самооговорщиках» и напомню вам только три случая, из которых два первых принадлежат моему учителю, г-ну Мотэ.

Le premier concerne un adolescent, qui s’accusa d’avoir tué sa sœur, en remplissant sa chambre d’oxyde de carbone, fabriqué par lui-même dans une chambre voisine, et dégagé, au voisinage de la victime endormie, par un long tube de caoutchouc adapté au matras générateur du gaz.
L’autoaccusateur, très fier de lui, détaillait le procédé de fabrication du gaz toxique, qu’il avait imaginé à la lecture des livres de son père, pharmacien, et qui constituait à son actif un procédé homicide inédit.

Первый касается подростка, который обвинил себя в убийстве своей сестры, наполнив её комнату окисью углерода, произведённой им самим в соседней комнате и выпущенной вблизи спящей жертвы через длинную резиновую трубку, присоединённую к генерирующей газ колбе.
Самооговорщик, очень гордый собой, подробно описывал способ получения ядовитого газа, который он придумал, читая книги своего отца-фармацевта, и который составлял в его активе беспрецедентный способ убийства.

Renvoyé une première fois dans sa famille, ce débile vaniteux s’en fut trouver, quelque temps après, le chef de la Sûreté, auquel il raconta son prétendu crime.
M. Cochefert l’envoya à l’Infirmerie du Dépôt, où il répéta, avec la même satisfaction, les détails de son fratricide.
Quand il vit qu’on ne le croyait pas, et qu’on le gardait dans une cellule, au bout de cinq jours il avoua qu’il n’avait pas commis l’acte dont il s’accusait, et que sa sœur était morte à la suite d’une assez longue maladie.

Отосланный в первый раз в свою семью, этот тщеславный слабоумный отправился спустя некоторое время к начальнику полиции, которому рассказал о своём мнимом преступлении.
Господин Кошфер отправил его в лазарет при Депô (полицейском участке), где он с тем же удовлетворением повторил подробности своего братоубийства.
Когда он через пять дней увидел, что его держат в камере и что ему не верят, он признался, что не совершал того поступка, в котором себя обвинял, и что его сестра умерла после довольно продолжительной болезни.

Cette observation met bien en lumière l’extraordinaire appétit de notoriété et l’extrême indigence intellectuelle de ces malades.
Par la bizarrerie, la complication et l’apparence pseudo-scientifique des procédés d’exécution de l’acte, cette fabulation maladive rappelle d’assez près les élucubrations laborieuses et absurdes des débiles atteints du délire des inventions; dans les deux cas, le processus psychopathique porte le double cachet de la faiblesse intellectuelle et de la vanité prétentieuse de ces infirmes psychiques.

Это наблюдение ярко высвечивает необычайную жажду известности и крайнюю интеллектуальную скудость этих больных.
Своей причудливостью, сложностью и псевдонаучным видом способов совершения действия эта болезненная фабуляция довольно близко напоминает многословные и нелепые умствования слабоумных, страдающих бредом изобретательства; в обоих случаях психопатический процесс несёт двойную печать интеллектуальной слабости и претенциозного тщеславия этих психически немощных.

Le second cas concerne un débile vaniteux de dix-neuf ans, qui, incessamment tourmenté du besoin de parler, d’écrire, de se mettre en scène et de jouer un rôle actif dans des aventures dont son imagination a été frappée, accuse une première fois, dans une lettre anonyme adressée à la police, son oncle d’avoir allumé un incendie, et se dénonce une seconde fois lui-même comme l’auteur de la violation de la sépulture d’une jeune fille, au cimetière de Saint-Ouen.
M. Motet conclut à l’internement du malade.

Второй случай касается девятнадцатилетнего тщеславного слабоумного, который, постоянно мучимый потребностью говорить, писать, помещать себя на сцену и играть активную роль в приключениях, поразивших его воображение, в первый раз в анонимном письме, адресованном полиции, обвиняет своего дядю в поджоге, а во второй раз доносит на самого себя как на виновника осквернения могилы молодой девушки на кладбище Сент-Уэн.
Господин Мотэ заключает, что больного необходимо госпитализировать.

J’ai également observé, à l’Infirmerie spéciale du Dépôt, avec le Dr P. Garnier, un débile intellectuel et moral de vingt-quatre ans, délinquant précoce, hystérique, coutumier de fugues et de simulacres de suicide, qui vint un jour se constituer prisonnier dans un commissariat de police, déclarant être l’assassin de l’homme trouvé coupé en morceaux rue des Plâtrières, à Ménilmontant.
Or, les parents du jeune autoaccusateur me déclarèrent que leur fils avait toujours eu le culte du mensonge, qu’il s’était toujours montré vantard et fanfaron, tenant des propos absurdes et formant souvent des projets fantastiques, irréalisables.

Я также вместе с доктором П. Гарнье наблюдал в Специальном лазарете при Депô двадцатичетырёхлетнего интеллектуально и морально слабоумного, рано начавшего преступника, истеричного, склонного к побегам и симуляции самоубийства, который однажды явился сдаться в полицейский участок, заявляя, что он убийца человека, найденного разрезанным на куски на улице Платриер в Менильмонтане.
Однако, родители молодого самооговорщика заявили мне, что их сын всегда питал склонность ко лжи, всегда выказывал себя хвастуном и фанфароном, вёл абсурдные речи и часто строил фантастические, неосуществимые планы.

Le jeune mythomane avait jadis présenté des accidents hystériques (accès d’aboiement, attaques convulsives, etc.).

Молодой мифоман ранее обнаруживал истерические припадки (приступы лая, конвульсивные атаки и т.д.).

La mythomanie vaniteuse peut pousser les sujets à une autre série de manifestations pathologiques, proches parentes des autoaccusations : ce sont les automutilations.
Celles-ci équivalent, dans le domaine de l’action, à celles-là dans le domaine du langage.
Toutes deux représentent une dépréciation, une diminution de la personnalité, inspirée par la vanité à des débiles désireux d’occuper l’attention de l’entourage.

Тщеславная мифомания может толкать субъектов к другому ряду патологических проявлений, близко родственных самооговорам — это самоповреждения.
Они эквивалентны в области действия тому, что первые представляют в области языка.
И те и другие представляют собой обесценивание, умаление личности, внушаемое тщеславием слабоумным, желающим занять внимание окружающих.

Brouardel cite le cas d’une jeune fille qui disait avoir été l'objet d’une attaque en wagon, et présentait une toute petite plaie au-dessus du sein gauche. L’enquête judiciaire fut négative, malgré les détails donnés par la prétendue victime ; et on finit par découvrir que le couteau de l’assassin avait été acheté un mois auparavant par la victime elle-même.
Cette variété de fabulation vaniteuse se manifeste, dans la pratique, par la mise en œuvre de faux attentats ou de fausses maladies, avec simulation de lésions extérieures et de troubles organiques (ulcérations, éruptions, ecchymoses, douleurs, paralysies, fièvre, etc.).

Бруардель приводит случай одной молодой девушки, которая говорила, что была объектом нападения в вагоне и имела маленькую ранку над левой грудью. Судебное следствие дало отрицательный результат, несмотря на подробности, данные предполагаемой жертвой; и в конце концов обнаружили, что нож убийцы был куплен за месяц до этого самой жертвой.
Эта разновидность тщеславного вымысла проявляется на практике в организации ложных покушений или ложных болезней, с симуляцией внешних повреждений и органических расстройств (язвы, сыпи, экхимозы, боли, параличи, лихорадка и т.д.).

Beaucoup de ces sujets, taxés d’hypochondrie par des médecins qui n’aperçoivent pas la cause objective de leurs souffrances, sont ainsi de faux hypochondriaques, qui, exempts de toute nosophobie, ne se plaignent que pour être plaints.
Certains de ces simulateurs se recrutent chez les infirmiers et surtout les infirmières.

Многие из этих субъектов, обвиняемые в ипохондрии врачами, которые не видят объективной причины их страданий, являются, таким образом, ложными ипохондриками, которые, будучи свободны от всякой нозофобии, жалуются только для того, чтобы их жалели.
Некоторые из этих симулянтов набираются среди санитаров и особенно среди медсестёр.

A cette catégorie appartiennent les fausses polyuries, les fausses hyperidroses, les fausses hématémèses, etc., simulées avec tant d’art et sans aucun intérêt direct par les mythomanes.
D’habitude les simulations coïncident avec des accidents hystériques, sur les mêmes sujets.
Les syndromes morbides ainsi organisés provoquent autour des faux malades le zèle des médecins, souvent l’intervention des chirurgiens; et l’entêtement systématique du mythomane, manifestement contraire alors à ses intérêts, ne cède pas à la perspective d’une opération imminente ; au contraire, la fable continue de plus belle; et le simulateur, non seulement réclame l’intervention chirurgicale, mais, après l’avoir subie, la sollicite à nouveau auprès d’autres médecins et chirurgiens.

К этой категории принадлежат ложные полиурии, ложные потоотделения, ложные кровавые рвоты и т.д., симулируемые с таким искусством и без какого-либо прямого интереса мифоманами.
Обычно симуляции совпадают с истерическими припадками у одних и тех же субъектов.
Организованные таким образом болезненные синдромы вызывают вокруг ложных больных рвение врачей, часто вмешательство хирургов; и систематическое упрямство мифомана, манифестируемое явно в противоречии его интересам, не уступает перед перспективой неизбежной операции; напротив, фабула продолжается с новой силой; и симулянт не только требует хирургического вмешательства, но, перенеся его, снова просит о нём у других врачей и хирургов.

Je puis vous citer un malade, dont Thoinot et Mosny ont publié l’histoire sous le titre de : Un laparotomisé par persuasion, et qui s’est fait ainsi trois fois ouvrir le ventre pour une prétendue péritonite tuberculeuse, qu’il simule avec du tympanisme abdominal, des douleurs, des troubles digestifs, etc.
J’ai longtemps étudié dans mon service cet homme, que tout le monde s’accorde à considérer comme un hystérique; or, je l’ai vingt fois surpris en flagrant délit de mensonge intentionnel, et lui ai fait simuler à mon gré, non seulement toutes les formes classiques de l’hystérie, telle qu’une hémianesthésie complète, mais qu’une piqûre imprévue, pratiquée sous les draps, surprenait en défaut, etc., etc., mais encore des syndromes atypiques et contradictoires qu’il organisait, suivant les pièges qu’on lui tendait, pour le plaisir de me tromper et de se rendre intéressant aux yeux du service.

Я могу вам привести пример одного больного, историю которого Туано и Мосни опубликовали под названием: «Лапаротомия через убеждение», и который дал таким образом три раза вскрыть себе живот по поводу предполагаемого туберкулёзного перитонита, который он симулирует с помощью абдоминального тимпанизма (вздутия живота), болей, пищеварительных расстройств и т.д.
Я долго изучал в своей службе этого человека, которого все согласно считают истериком; однако я двадцать раз ловил его с поличным на преднамеренной лжи и заставлял его симулировать по моей воле не только все классические формы истерии, такие как полная гемианестезия (потеря чувствительности), но даже то, что неожиданный укол, сделанный под простынями, заставал врасплох, и т.д., и т.д., но также и атипичные и противоречивые синдромы, которые он организовывал в зависимости от ловушек, которые ему ставили, ради удовольствия обмануть меня и сделать себя интересным в глазах службы.

Ce sujet est un type accompli de mythomane, et on peut le citer comme un bon exemple de la simulation, poussée pour amour d’elle-même jusqu’à la laparotomie à répétition.

Этот субъект — законченный тип мифомана, и его можно привести как хороший пример симуляции, доведённой из любви к ней самой, вплоть до повторной лапаротомии.

Ces simulations mythopathiques de maladies, allant jusqu’à une véritable folie opératoire, ne sont pas inspirées aux sujets par les nécessités pressantes ou majeures de l’intérêt personnel; elles ont surtout pour but d’occuper l’attention de l’entourage, d’intriguer et d’exciter la curiosité, de créer autour du mythomane une atmosphère de sympathie et de zèle ; en un mot, c’est la vanité qui met en jeu l’activité mythopathique de ces fabulants simulateurs d’attentats et de maladies.

Эти мифопатические симуляции болезней, доходящие до настоящего операционного безумия, внушаются субъектам не настоятельными или важными потребностями личного интереса; они имеют прежде всего целью занять внимание окружающих, интриговать и возбуждать любопытство, создать вокруг мифомана атмосферу симпатии и рвения; одним словом, это тщеславие приводит в действие мифопатическую активность покушений и болезней этих выдумщиков-симулянтов.

Il n’est pas de médecin qui n’ait rencontré, en ville ou à l’hôpital, de ces sujets simulateurs, à propos desquels on se demande quel intérêt peut guider leurs actes, et chez qui l’œuvre de simulation-fabulation révèle presque uniquement la mise en jeu par la vanité d’aptitudes mythopathiques constitutionnelles.
Dans cette catégorie rentrent certaines simulations d’attentats criminels, sans désignation de coupables, par conséquent sans malignité nocive intentionnelle.

Нет врача, который не встречал бы в городе или в больнице таких субъектов-симулянтов, относительно которых задаёшься вопросом, какой интерес может направлять их действия, и у кого произведение симуляции-фабуляции обнаруживает почти исключительно приведение в действие конституциональных мифопатических способностей, обусловленных тщеславием.
В эту категорию входят некоторые симуляции преступных покушений без указания виновных, следовательно, без намеренной вредоносной злокачественности.

La victime de l’attentat, qui prétend s’être évanouie, ou avoir été surprise dans l’obscurité, etc., n’accuse personne. L’enquête judiciaire n’aboutit pas, et l’affaire ne tarde pas à être classée, par un magistrat qui parfois obtient de l’héroïne de l’aventure l’aveu plus ou moins explicite de son mensonge.
Un cas typique de cette variété de cette fabulation-simulation dramatique d'attentat criminel, a défrayé le mois dernier la rubrique criminelle de la presse, sous le titre de : Cambriolage d'un appartement par des bandits masqués.

Жертва покушения, которая утверждает, что потеряла сознание или была застигнута врасплох в темноте и т.д., никого не обвиняет. Судебное следствие не даёт результата, и дело вскоре прекращается судьёй, который иногда добивается от героини приключения более или менее явного признания в её лжи.
Типичный случай этой разновидности этого драматического вымысла-симуляции преступного покушения наполнял в прошлом месяце криминальную рубрику прессы под заголовком: «Ограбление квартиры бандитами в масках».

Le baron de X..., rentrant chez lui un soir, fut fort étonné et ému de trouver, gisant dans un fauteuil du salon, sa femme, sans connaissance apparente et le cou étranglé par une ficelle. Toute lumière était éteinte et un grand désordre régnait dans l’appartement : les bibelots jonchaient le sol, etc. L’alarme fut donnée; on s’empressa autour de la victime, qui, en reprenant ses sens, raconta que deux bandits masqués avaient pénétré dans l’appartement, l’avaient terrorisée, s’étaient emparés de son trousseau de clefs, et s’étaient enfuis après avoir dérobé dans un secrétaire deux mille francs et des bijoux de grande valeur.

Барон де Х..., вернувшись однажды вечером домой, был крайне удивлён и взволнован, найдя в кресле гостиной свою жену без сознания, с шеей, сдавленной бечёвкой. Весь свет был погашен, и в квартире царил большой беспорядок: безделушки усеивали пол и т.д. Была поднята тревога; все поспешили к жертве, которая, придя в себя, рассказала, что два бандита в масках проникли в квартиру, терроризировали её, завладели её связкой ключей и скрылись, похитив из секретера две тысячи франков и драгоценности большой стоимости.

L’enquête établit que personne n’avait vu ni entrer ni sortir les voleurs, et qu’aucune trace d’effraction n’existait nulle part. La fille de la victime, Mlle de X..., couchant dans une chambre voisine du salon, n’avait rien entendu de la soirée, et n’avait été réveillée que par les cris de son père, appelant au secours à la vue de sa femme évanouie. La porte de la chambre de la jeune fille avait été fermée à clef du côté du salon. De plus, le soir du drame, la domestique avait reçu l’ordre de préparer le dîner de bonne heure et la permission de sortir; et ce soir était précisément celui où le maître de la maison dîne régulièrement au dehors.

Расследование установило, что никто не видел ни как воры входили, ни как выходили, и что нигде не существовало никаких следов взлома. Дочь жертвы, мадемуазель де Х..., спавшая в соседней с гостиной комнате, ничего не слышала за весь вечер и была разбужена только криками своего отца, зовущего на помощь при виде своей жены без сознания. Дверь комнаты молодой девушки была заперта на ключ со стороны гостиной. Кроме того, вечером драмы служанка получила приказ приготовить ужин пораньше и разрешение уйти; и этот вечер был именно тем, когда хозяин дома обычно ужинает вне дома.

Interrogée à plusieurs reprises par le commissaire de police, la baronne de X... maintint énergiquement ses déclarations. Quelques jours après, elle finit par avouer qu’elle n’avait été victime d’aucun attentat, et que, pour des raisons qu’elle ne s’expliquait pas, elle avait simulé l’agression et le vol.
Il est intéressant d’ajouter à cette observation, que les journaux avaient publié, quelques jours auparavant, le récit d’un cambriolage d’appartement par des hommes masqués, en Belgique. Il est probable que la lecture de ce fait-divers avait ému Mme de X... et avait ainsi amorcé chez elle l’autosuggestion de simuler le dramatique attentat.

Допрашиваемая несколько раз комиссаром полиции, баронесса де Х... энергично поддерживала свои заявления. Несколько дней спустя она, в конце концов призналась, что не была жертвой никакого покушения и что по причинам, которых она себе не объясняла, она симулировала нападение и кражу.
Интересно добавить к этому наблюдению, что газеты за несколько дней до этого опубликовали рассказ об ограблении квартиры людьми в масках в Бельгии. Вероятно, что чтение этой хроники происшествий взволновало госпожу де Х... и таким образом вызвало у неё самовнушение симулировать драматическое покушение.

Il faut rapprocher de ce cas les deux suivants, rapportés à la Société de Médecine légale, en 1893, par Vibert, et que je résume brièvement.

Нужно сблизить с этим случаем два следующих, сообщённых Обществу судебной медицины в 1893 году Вибером, и которые я кратко излагаю.

Rentrant chez elle après une demi-heure d’absence, une dame Z... trouva la porte de son appartement ouverte, et, dans la chambre, sa bonne, une demoiselle X..., âgée de vingt-huit ans, étendue à terre, bâillonnée, les mains et la figure en sang. La victime raconte qu’en entrant dans la chambre à coucher, elle a surpris un homme, dont elle donne le signalement, occupé à fouiller dans l’armoire à glace; cet homme s’était jeté sur elle, l’avait terrassée, bâillonnée, puis avait disparu.

Возвращаясь домой после получасового отсутствия, некая дама З... нашла дверь своей квартиры открытой, а в комнате свою служанку, некую девицу Х..., двадцати восьми лет, распростёртую на земле, с кляпом во рту, руками и лицом в крови. Жертва рассказывает, что, войдя в спальню, она застала врасплох мужчину, приметы которого она даёт, занятого обыском в платяном шкафу с зеркалом; этот человек бросился на неё, повалил, заткнул рот кляпом, затем исчез.

L’enquête établit l’impossibilité de l’attentat et l’absence du vol; une trentaine de louis, enfermés dans une bourse, furent retrouvés éparpillés au milieu du contenu bouleversé de l’armoire. Le sang venait du nez et de quelques égratignures. Le soi-disant bâillon était un linge que serrait entre ses dents la victime. De plus, le désordre qui régnait dans la chambre était singulier : tous les sièges, sans exception, et tous les meubles maniables étaient renversés la tête en bas, mais en conservant à peu près leurs places respectives.

Расследование установило невозможность покушения и отсутствие кражи; около тридцати луидоров, запертых в кошельке, были найдены разбросанными среди перевёрнутого содержимого шкафа. Кровь шла из носа и из нескольких царапин. Так называемый кляп был тряпкой, которую жертва зажимала между зубами. Кроме того, беспорядок, царивший в комнате, был своеобразным: все стулья, без исключения, и вся передвигаемая мебель были опрокинуты вверх ногами, но сохраняя примерно свои места.

Devant les objections qui lui furent faites, la jeune bonne, vers la fin de la journée, déclara que la scène qu’elle avait décrite n’avait pas dû avoir lieu. L’examen médical révéla chez elle des antécédents et des stigmates hystériques, du surmenage récent, de l’oppression anxieuse et de l’amnésie confuse de la scène de l’attentat. L’enquête établit que la malade, un ou deux ans auparavant, avait fait croire à son amant qu’elle était morte, et qu’un médecin appelé en toute hâte l’avait trouvée calme et souriante.
Le juge d’instruction déclara que le mobile auquel avait pu obéir la fille X..., dans ce pseudo-attentat, lui échappait complètement.

Перед лицом возражений, которые ей были сделаны, молодая служанка к концу дня заявила, что сцена, которую она описала, не должна была иметь места. Медицинское обследование выявило у неё истерический анамнез и стигмы, недавнее переутомление, тревожное угнетение и спутанную амнезию сцены покушения. Расследование установило, что больная за год или два до этого заставила своего любовника поверить, что она умерла, и что врач, вызванный поспешно, нашёл её спокойной и улыбающейся.
Следственный судья заявил, что мотив, которому могла подчиниться девица Х... в этом псевдо-покушении, от него совершенно ускользает.

Le second cas concerne un sieur N..., porteur de stigmates hystériques, loquace et emphatique, qui a toujours mené une existence errante et bizarre. Un soir, il est transporté à l’hôpital, où il raconte qu’un fiacre, dont il donne le numéro et la couleur des verres, l’a écrasé, et que le cocher l’a injurié et frappé de son fouet. Il s’est relevé, vomissant le sang à pleine bouche, s’est traîné à un poste de police et a réclamé du secours. La laparotomie est pratiquée d’urgence. Pas de renseignements sur l’état des organes abdominaux. Guérison.

Второй случай касается некоего господина Н..., носителя истерических стигм, словоохотливого и напыщенного, который всегда вёл бродячее и странное существование. Однажды вечером его доставляют в больницу, где он рассказывает, что фиакр, номер и цвет стёкол которого он даёт, переехал его, и что кучер оскорбил его и ударил кнутом. Он поднялся, извергая кровь полным ртом, дополз до полицейского участка и потребовал помощи. Лапаротомия производится срочно. Нет сведений о состоянии повреждения органов брюшной полости. Выздоровление.

Interrogé par la police, le cocher désigné par N... reconnaît avoir passé dans la rue et à l’heure indiquées, mais qu’il n’a connaissance d’aucun accident causé ni par lui ni par une autre voiture ; il fait remarquer, de plus, qu’une telle scène n’aurait pu passer inaperçue en ce lieu et à cette heure, et met N... au défi de trouver un seul témoin. On n’en trouva pas, en effet, et l’instruction, après une minutieuse enquête, fut close par un non-lieu.

Допрошенный полицией, кучер, указанный Н..., признаёт, что проезжал по улице и в указанный час, но что ему неизвестно о каком-либо несчастном случае, причинённом ни им, ни другим экипажем; он замечает, кроме того, что такая сцена не могла бы остаться незамеченной в этом месте и в этот час и бросает Н... вызов найти хоть одного свидетеля. Таковых действительно не нашли, и следствие после тщательного расследования было закрыто за отсутствием состава преступления.

Or, le Dr Vibert avait déjà vu le même N..., un an auparavant, à l’occasion d’une simulation presque semblable. N... avait prétendu avoir été victime de l’accident de chemin de fer de Saint-Mandé, avoir vomi plusieurs cuvettes de sang, etc. Transporté à Saint-Antoine, il en sortit au bout de quelques jours, prétendant toujours souffrir de graves lésions internes. Il réclamait à la Compagnie une grosse indemnité et au Ministère de l’Intérieur une récompense, pour avoir contribué au sauvetage des victimes, en oubliant ses propres blessures.
L’enquête ne put prouver que N... se trouvait dans le train, ni même à Saint-Mandé, au moment de la catastrophe. L’affaire n’eut pas de suite.

Однако доктор Вибер уже видел того же Н... годом ранее по случаю почти подобной симуляции. Н... утверждал, что был жертвой железнодорожной катастрофы в Сен-Манде, что его рвало несколькими тазами крови и т.д. Доставленный в Сент-Антуан, он вышел оттуда через несколько дней, всё ещё утверждая, что страдает от серьёзных внутренних повреждений. Он требовал от Компании крупную компенсацию и от Министерства внутренних дел награду за то, что способствовал спасению жертв, забывая о своих собственных ранах.
Расследование не смогло доказать, что Н... находился в поезде или даже в Сен-Манде в момент катастрофы. Дело не имело последствий.

J’ai observé, avec M. Verliac, à l’Hôtel-Dieu, un sourd-muet débile, atteint de péritonite tuberculeuse, qui nous raconta un matin que, dans la nuit, un monsieur avec un chapeau haut de forme était venu auprès de son lit et l’avait frappé de trois coups de couteau à la jambe; et le malade nous montrait, en effet, trois petites plaies, qu’il avoua par la suite s’être faites lui-même.

Я наблюдал с господином Верльяком в Отель-Дьё слабоумного глухонемого, страдающего туберкулёзным перитонитом, который рассказал нам однажды утром, что ночью какой-то господин в цилиндре подошёл к его постели и ударил его три раза ножом в ногу; и больной действительно показывал нам три маленькие ранки, которые, как он впоследствии признался, нанёс себе сам.

Ces observations nous offrent un bien curieux mélange de fabulations très compliquées, avec simulation de la mise en scène du drame ; elles nous montrent de plus que l’acceptation de graves opérations chirurgicales peut faire partie, chez certains malades, du plan de l’œuvre mythopathique.
Je discuterai plus loin la nature de ces syndromes, et la question de leurs relations avec l’hystérie.

Эти наблюдения предлагают нам весьма любопытную смесь очень сложных фабуляций (вымыслов) с симуляцией постановки драмы; они показывают нам, кроме того, что принятие серьёзных хирургических операций может входить у некоторых больных в план мифопатического произведения.
Я обсужу далее природу этих синдромов и вопрос об их отношениях с истерией.

Mythomanie maligne. — La mythomanie maligne est celle qui s’associe aux formes si variées de l’instinct de destruction, depuis la simple malice jusqu’à la férocité la plus acharnée. Sans répéter les propositions, plus haut développées à propos du même syndrome étudié chez l’enfant, sur l’étiologie du processus, sur la débilité psychique des sujets en cause, sur les qualités intellectuelles et volontaires, d’origine atavique et de nature animale, que déploie, dans la poursuite de son œuvre, le mythomane méchant, je rappelle ici que, contrairement à la forme vaniteuse, plus fréquente chez l’homme, la forme maligne de la mythomanie est, pour des raisons déjà indiquées, plus fréquente chez la femme.

Злокачественная мифомания. — Злокачественная мифомания есть та, которая связывается с разнообразными формами инстинкта разрушения, от простой злобы до самой ожесточенной жестокости. Не повторяя положений, развитых выше по поводу того же синдрома, изученного у ребенка, об этиологии процесса, о психической слабости рассматриваемых субъектов, об интеллектуальных и волевых качествах, атавистического происхождения и животной природы, которые развертывает в осуществлении своего дела злой мифоман, я напоминаю здесь, что, в противоположность тщеславной форме, более частой у мужчины, злокачественная форма мифомании, по уже указанным причинам, более часто встречается у женщины.

La mythomanie maligne revêt deux formes principales, celle de la malice et celle de l'hétéroaccusation calomnieuse.

Злокачественная мифомания принимает две главные формы: форму злобы и форму клеветнического гетеро-обвинения.

La forme malicieuse comprend la série des fabulations orales, écrites ou machinées, que leurs auteurs organisent contre autrui. J’ai indiqué plus haut les fréquentes associations qui existent entre cette forme malicieuse et les différentes variétés de mythomanie vaniteuse, ainsi que les étroites affinités qui unissent ce syndrome à cet état que Dally a proposé d’isoler sous le nom de délire malicieux. A cette catégorie de mythomanes malicieux appartiennent les mystificateurs d’habitude ou professionnels; ceux qui, par tempérament, par tendance instinctive, sont poussés à organiser des fables, destinées à tromper autrui et à provoquer chez leurs victimes toute une série de réactions le plus souvent prolongées ou compliquées, toujours pénibles ou douloureuses, dans leurs sentiments et leur conduite. Le mystificateur garde l’anonyme et jouit en secret, soit seul, soit avec ses confidents ou ses complices, des conséquences de sa machination. La malignité intentionnelle, plus que la vanité fanfaronne, se décèle ainsi non seulement dans son acte, mais encore dans son attitude. Le mystificateur choisit, comme victime, soit une personne de son entourage, généralement confiante et naïve, soit un groupe, une famille, soit même une corporation, soit enfin la société tout entière.

Злобная форма включает ряд устных, письменных или инсценированных фабуляций (вымыслов), которые их авторы организуют против других. Я указал выше частые ассоциации, существующие между этой злобной формой и различными разновидностями тщеславной мифомании, а также тесные связи, объединяющие этот синдром с тем состоянием, которое Далли предложил выделить под названием злобного бреда (délire malicieux) . К этой категории злобных мифоманов принадлежат мистификаторы по привычке или профессиональные; те, кто по темпераменту, по инстинктивной склонности побуждаемы организовывать фабуляции (выдумки), предназначенные обманывать других и вызывать у своих жертв целый ряд реакций, чаще всего длительных или сложных, всегда тягостных или мучительных в их чувствах и поведении. Мистификатор сохраняет анонимность и тайно наслаждается, один или со своими доверенными лицами или сообщниками, последствиями своей махинации. Намеренная злокачественность, более чем хвастливое тщеславие, обнаруживается, таким образом, не только в его действии, но и в его поведении. Мистификатор выбирает в качестве жертвы либо лицо из своего окружения, обычно доверчивое и наивное, либо группу, семью, либо даже корпорацию, либо, наконец, все общество целиком.

Je n’insiste pas ici sur les mille variétés de la mystification, dont beaucoup de formes s’inspirent, par suggestion chez les prédisposés, des faits de l’actualité. C’est ainsi que les crimes retentissants, les attentats anarchistes, etc., provoquent, sous forme de crises épidémiques, soit l’envoi à la police de lettres anonymes, contenant des dénonciations mensongères, des fausses pistes, des menaces, etc., soit la simulation plus ou moins habile de l’attentat du jour, comme le dépôt de fausses bombes, etc. Certaines de ces mystifications révèlent chez leur auteur encore plus de talent de mise en scène, d’aptitudes mimétiques et d’imagination inventive, que de méchanceté foncière. Dans d’autres cas, au contraire, la mystification trahit chez son auteur beaucoup moins la fantaisie de se divertir que la tendance maligne à nuire, le désir de faire à autrui du tort et de la peine.

Я не настаиваю здесь на тысяче разновидностей мистификации, многие формы которой вдохновлены, через внушение у предрасположенных, фактами текущих событий. Так, громкие преступления, анархистские покушения и т.д. вызывают, в форме эпидемических кризисов, либо отправку в полицию анонимных писем, содержащих лживые доносы, ложные следы, угрозы и т.д., либо более или менее искусную симуляцию покушения дня, таких как подкладывание ложных бомб и т.д. Некоторые из этих мистификаций обнаруживают у их автора еще больше таланта постановки, подражательных способностей и изобретательного воображения, нежели глубинной злобности. В других случаях, напротив, мистификация выдает в ее авторе гораздо меньше склонность развлечься, чем злокачественную тенденцию вредить, желание причинить другому ущерб и огорчение.

Une jeune fille annonce qu’elle va mourir tel jour, à telle heure; au jour annoncé, elle fait la morte, résistant avec une étonnante force de volonté à toutes les excitations employées pour la sortir d’un état en apparence cataleptique ou comateux. Puis, après trois jours de cette comédie, elle se lève, s’habille, prétend sortir d’un rêve et jouit de la stupéfaction de sa famille et des assistants. Pressée de questions par son médecin, elle avoue qu’elle a joué la comédie et qu’elle n’a jamais été aussi heureuse que pendant qu’elle assistait aux efforts, aux menaces, aux prières de son entourage. Dix autres scènes plus ou moins variées, plus ou moins intenses se sont produites depuis, et cependant cette jeune fille a tout ce qu’on appelle les qualités de l’esprit et du cœur.

Одна молодая девушка объявляет, что умрет такого-то дня, в такой-то час; в объявленный день она прикидывается мертвой, сопротивляясь с удивительной силой воли всем воздействиям, применяемым, чтобы вывести ее из состояния, по-видимому каталептического или коматозного. Затем, после трех дней этой комедии, она встает, одевается, утверждает, что выходит из сна и наслаждается оцепенением своей семьи и присутствующих. Побуждаемая вопросами своего врача, она признается, что играла комедию и что никогда не была так счастлива, как во время того, когда она наблюдала усилия, угрозы, мольбы своего окружения. С тех пор произошло десять других сцен, более или менее разнообразных, более или менее интенсивных, и, однако, эта молодая девушка обладает всем, что называют качествами ума и сердца.

Dally, auquel j’emprunte la relation textuelle de ce fait, en cite d’autres, notamment la simulation d’un blépharospasme par une jeune femme; celle-ci était affectée d’une hystérie convulsive, sur la réalité de laquelle il a eu, dit-il, plusieurs fois des doutes sérieux; et il ajoute que la malade, guérie depuis longtemps, devenue une femme remarquablement intelligente et une excellente mère, a avoué à son médecin sa simulation, d’après elle irrésistible.

Далли, у которого я заимствую текстуальное сообщение об этом факте, приводит другие, в частности, симуляцию блефароспазма одной молодой женщиной; она страдала конвульсивной истерией, в реальности которой он, как он сказал, несколько раз имел серьезные сомнения; и он добавляет, что больная, давно выздоровевшая, ставшая замечательно умной женщиной и превосходной матерью, призналась своему врачу в своей симуляции, по ее словам, непреодолимой.

Un très grand nombre de sujets, dits hystériques, sont aussi les organisateurs conscients et malicieux de séances de spiritisme, de faits d’occultisme, de miracles, d'histoires de maisons hantées; et je vous recommande, à cet égard, l’instructive observation de Jeanne D..., héroïne de la maison hantée de Daïmonopolis, publiée par le prof. Grasset, dans son ouvrage sur Le Spiritisme devant la science. Toutes ces aventures sont l’œuvre, parfois très savamment machinée, et toujours enrichie et compliquée par la crédulité et la suggestion de l’entourage, de mythomanes malicieux, exploiteurs de la foi au merveilleux, tourmentés par le désir de paraître et de semer chez autrui l’étonnement, le trouble et l’intrigue. La fraude et la supercherie sont tantôt nettement volontaires et conscientes, tantôt plus ou moins involontaires et inconscientes; en tous cas irrésistibles et manifestement en rapport avec les aptitudes natives, les tendances constitutionnelles, avec le tempérament du sujet. Je discuterai plus loin la question de conscience et de volonté dans le processus mythopathique.

Очень большое число субъектов, называемых истеричными, являются также сознательными и злобными организаторами спиритических сеансов, фактов оккультизма, чудес, историй о домах с привидениями; и я рекомендую вам в этом отношении поучительное наблюдение Жанны Д..., героини дома с привидениями в Даймонополисе, опубликованное проф. Грассэ в его труде «Спиритизм перед наукой». Все эти приключения есть дела злобных мифоманов, иногда очень искусно инсценированные и всегда обогащенные и усложненные легковерием и внушаемостью окружения, эксплуататоров веры в чудесное, мучимых желанием казаться и сеять в других удивление, смуту и интригу. Обман и мошенничество являются то отчетливо волевыми и сознательными, то более или менее непроизвольными и бессознательными; во всяком случае, непреодолимыми и явно связанными с врожденными способностями, конституциональными наклонностями, с темпераментом субъекта. Я обсужу далее вопрос сознания и воли в мифопатическом процессе.

La seconde forme de mythomanie maligne, beaucoup plus importante à tous les points de vue, surtout en médecine légale, est l'hétéroaccusation calomnieuse.

Вторая форма злокачественной мифомании, гораздо более важная со всех точек зрения, особенно в судебной медицине, есть клеветническое гетерообвинение.

Cette forme revêt toutes les variétés et présente dans sa virulence une gradation ascendante, dont P. Garnier a fort heureusement exprimé les progrès dans les termes suivants : inventivité malveillante, insinuation accusatrice, imputation calomnieuse. Les procédés employés par les mythomanes malins sont très variés : récits mensongers, lettres, le plus souvent anonymes, compromettantes ou accusatrices, organisation de scènes plus ou moins dramatiques, etc. La lettre anonyme, simple variété écrite de mythomanie maligne, représente un procédé courant, que ses caractères de lâcheté et de sournoisie désignent naturellement au choix de la plupart des méchants. La lettre anonyme montre bien, précisément parce qu’elle est anonyme, l’absence de tout élément vaniteux dans les mobiles des formes purement malignes de l’activité mythopathique.

Эта форма принимает все разновидности и представляет в своей вирулентности восходящую градацию, прогресс которой П. Гарнье очень удачно выразил в следующих терминах: злонамеренная изобретательность, обвинительная инсинуация, клеветническое обвинение. Приемы, употребляемые злокачественными мифоманами, очень разнообразны: лживые рассказы, письма, чаще всего анонимные, компрометирующие или обвинительные, организация более или менее драматических сцен и т.д. Анонимное письмо, простая письменная разновидность злокачественной мифомании, представляет распространенный прием, который его черты трусости и скрытности естественно указывают на выбор большинства злых людей. Анонимное письмо показывает хорошо, именно потому что оно анонимно, отсутствие всякого тщеславного элемента в мотивах чисто злокачественных форм мифопатической активности.

Il existe de très nombreux cas d’hétéroaccusation calomnieuse, avec dénonciation formelle, orale ou écrite, aux autorités, du prétendu coupable. Le mobile incitateur de l’activité mythopathique est souvent la haine, la jalousie, le désir de la vengeance. Mais il existe une frappante disproportion entre l’insignifiance des griefs accusés et l’importance des manœuvres de mensonge et de fabulation dirigées contre sa victime par le mythomane. Parfois la suggestion exécutée par l’entourage peut contribuer au développement du syndrome mythopathique. P. Garnier a récemment publié un cas probant de cette variété d’hétéroaccusation calomnieuse récidivante. Il s’agit d’une débile, hystérique, de dix-neuf ans, qui, chez le juge d’instruction, accusa trois personnes d’avoir noyé un individu, et provoqua, par cette dénonciation sciemment mensongère, la condamnation de ces personnes à plusieurs mois de prison. Celles-ci furent d’ailleurs acquittées en appel. Quelque temps après, la même accusatrice dénonça, comme l’assassin de ce même noyé, son propre père à elle, sur les conseils de la famille de son fiancé. Le drame se dénoua, dans le cabinet du chef de la Sûreté, par une attaque d’hystérie convulsive.

Существуют очень многочисленные случаи клеветнического гетерообвинения, с формальным, устным или письменным, доносом властям на предполагаемого виновного. Побудительный мотив мифопатической активности часто есть ненависть, ревность, желание мести. Но существует поразительная диспропорция между незначительностью выдвигаемых обвинений и важностью маневров лжи и фабуляции (вымысла), направляемых мифоманом против своей жертвы. Иногда внушение, исходящее от окружения, может способствовать развитию мифопатического синдрома. П. Гарнье недавно опубликовал показательный случай этой разновидности рецидивирующего клеветнического гетерообвинения. Речь идет о девятнадцатилетней слабоумной истеричной, которая у следственного судьи обвинила трех лиц в том, что они утопили одного человека, и вызвала этим заведомо лживым доносом осуждение этих лиц на несколько месяцев тюрьмы. Впрочем, они были оправданы по апелляции. Некоторое время спустя, та же обвинительница, по советам семьи своего жениха, донесла на своего собственного отца как на убийцу того же утопленника. Драма развязалась в кабинете начальника Сыскной полиции приступом конвульсивной истерии.

Dans les commentaires dont il accompagne cette observation, P. Garnier dit fort judicieusement : la suggestion ici n’a rien créé, elle n’a fait qu’utiliser des éléments innés (propension au mensonge, amour-propre, besoin de nuire) joints à une rancune actuelle et violente, en un mot, tous les éléments de cette même tendance accusatrice, qui souvent entre en jeu d’elle-même.

В комментариях, которыми он сопровождает это наблюдение, П. Гарнье говорит весьма рассудительно: внушение здесь ничего не создало, оно только использовало врожденные элементы (склонность ко лжи, самолюбие, потребность вредить), соединенные с актуальной и сильной обидой, одним словом, все элементы этой самой обвинительной тенденции, которая часто вступает в игру сама собой.

La variété, sinon la plus fréquente, au moins la plus curieuse de fabulation maligne chez l’adulte, est celle de l'hétéroaccusation génitale, formulée soit par une jeune femme, soit plus souvent encore par une jeune fille, quelquefois par un jeune garçon, et dirigée contre un tiers innocent. Il s’agit alors d’un viol ou d’une tentative de viol, avec strangulation ou mutilation de la victime; ou d’attentat à la pudeur, avec violences, etc., ou encore d’adultère dramatique, etc. D’autres fois, l’accusation dénonce une grossesse et un avortement criminel. Dans presque tous les cas, le roman mythopathique est encadré dans une mise en scène dramatique, désordre des meubles, bris de glace, trace de lutte sur la victime qu’on découvre bâillonnée et évanouie, etc. Le plus souvent la fable se présente dans sa forme et son fond, dans son encadrement et dans son débit, si bien machinée et avec une telle apparence de vraisemblance que l’entourage s’émeut, qu’une enquête judiciaire est ouverte, et que la victime est interrogée. Alors apparaissent tous les caractères classiques de l’accusation dite hystérique : apparence lucide, sincère et désintéressée de l’accusateur, vraisemblance du crime rapporté; caractère précis, détaillé, luxueusement descriptif, presque invariable dans les termes, du récit accusateur, et, presque toujours, affaire dramatique et entourée d’un certain mystère.

Разновидность, если не самая частая, то по крайней мере самая любопытная злокачественного вымысла у взрослого, есть генитальное гетерообвинение, формулируемое либо молодой женщиной, либо еще чаще молодой девушкой, иногда молодым юношей, и направленное против невиновного третьего лица. Речь идет тогда об изнасиловании или покушении на изнасилование, с удушением или увечьем жертвы; или о посягательстве на стыдливость, с насилием и т.д., или еще о драматической супружеской измене и т.д. В других случаях, обвинение доносит о беременности и преступном аборте. Почти во всех случаях мифопатический роман обрамлен драматической постановкой, беспорядком мебели, разбитым стеклом, следами борьбы на жертве, которую обнаруживают с кляпом во рту и без сознания и т.д. Чаще всего фабула представляется в своей форме и содержании, в своем обрамлении и в своем изложении, столь хорошо инсценированной и с такой видимостью правдоподобия, что окружение взволновано, что открывается судебное следствие и что предполагаемую жертву допрашивают. Тогда появляются все классические черты так называемого истерического обвинения: ясный, искренний и бескорыстный вид обвинителя, правдоподобие сообщаемого преступления; точный, детализированный, роскошно описательный, почти неизменный в выражениях характер обвинительного рассказа, и, почти всегда, дело драматично и окруженно некой тайной.

Souvent, ainsi que je l’ai établi, et que mon élève Manet l’a démontré dans sa thèse, le roman criminel est à double héros et revêt la forme de l'autohétéroaccusation, dans laquelle le sujet accusateur avoue sa faute et dénonce des complices. Car, ainsi que l’a dit P. Garnier, si d’autres s’immolent pour l’amour de la vérité, l’hystérique consent à se sacrifier par amour du mensonge.

Часто, как я это установил и как мой ученик Мане это демонстрировал в своей диссертации, преступный роман имеет двойного героя и принимает форму ауто-гетерообвинения, в которой обвиняющий субъект признается в своей вине и доносит на сообщников. Ибо, как сказал П. Гарнье, если другие приносят себя в жертву из любви к истине, истеричный соглашается жертвовать собой из любви ко лжи.

Les exemples abondent dans la littérature médico-légale de ces romans criminels, à caractère génital, inventés par les mythomanes, et qui sont imputés à l’hystérie parce qu’on les observe très souvent, en effet, chez des sujets qui présentent des stigmates ou des accidents hystériques.

Примеры этих преступных романов с генитальным характером, изобретенных мифоманами, изобилуют в судебно-медицинской литературе и приписываются истерии, потому что их действительно очень часто наблюдают у субъектов, которые представляют истерические стигмы или припадки.

Le plus classique de tous, à cause du retentissement qu’il a eu et des déplorables conséquences judiciaires qu’il a entraînées, est le cas de Mlle de Morel qui, en 1835, accusa le lieutenant de la Roncière d’une tentative de viol, dont elle simula, dans sa chambre, la mise en scène nocturne et dramatique, et dénonça la criminelle horreur à sa famille, aux magistrats et devant le tribunal. Le malheureux lieutenant, complètement innocent, fut condamné à dix ans de réclusion, effectua sa peine entière à Clairvaux, et ne fut réhabilité qu’en 1849.

Самый классический из всех, из-за резонанса, который он имел, и плачевных судебных последствий, которые он повлек, есть случай мадемуазель де Морель, которая в 1835 году обвинила лейтенанта де ла Ронсьера в покушении на изнасилование, ночную и драматическую постановку которого она симулировала в своей комнате, и донесла о преступном ужасе своей семье, судьям и перед трибуналом. Несчастный лейтенант, полностью невиновный, был приговорен к десяти годам заключения, отбыл полностью свое наказание в Клерво и был реабилитирован только в 1849 году.

J’ai vu, à l’Infirmerie du Dépôt, un cas absolument analogue, dont P. Garnier a communiqué l’histoire à l’Académie de Médecine, en 1903. Il s’agit d’une jeune paysanne de vingt-deux ans, débile, hystérique, que l’on trouva un matin à demi-évanouie, dans son lit, saignant au cou d’une plaie transversale superficielle et longue de 4 centimètres, ligottée au cou et aux pieds; fenêtre ouverte, carreaux brisés, chambre en désordre, etc. Après avoir raconté la scène du viol, commis par un individu entré la nuit par effraction, etc., la jeune fille indiqua, comme coupable, un jeune homme de la localité, qui avait provoqué chez elle, en dédaignant ses avances, un assez vif dépit amoureux. Au bout de quelques jours d’isolement et d’examen, le Dr P. Garnier obtint de la prétendue victime l’aveu implicite de sa supercherie, et, à propos de cette malade, l’éminent maître ajoute, en une conclusion du plus haut intérêt psychologique et médico-légal, que « Louise G... restait indifférente devant l’énormité de son mensonge; celui-ci avait l’air de s’annexer au moi conscient, à la manière d’un rêve, d’un phénomène mental si vague et si lointain qu’il en devenait presque impersonnel. »

Я видел в Лазарете Депô случай, абсолютно аналогичный, историю которого П. Гарнье сообщил Академии медицины в 1903 году. Речь идет о молодой крестьянке двадцати двух лет, слабоумной, истеричной, которую нашли однажды утром в полубезсознательном сосоянии в ее постели, истекающей кровью из шеи от поверхностной поперечной раны длиной 4 сантиметра, связанной по шее и ногам; окно открыто, стекла разбиты, комната в беспорядке и т.д. После того как она рассказала о сцене изнасилования, совершенного индивидом, проникшим ночью путем взлома и т.д., молодая девушка указала как на виновного на молодого человека из местности, который вызвал у нее, пренебрегая ее авансами, довольно сильную любовную досаду. Через несколько дней изоляции и обследования доктор П. Гарнье добился от предполагаемой жертвы подразумеваемого признания в ее обмане, и по поводу этой больной выдающийся мастер добавляет в заключении, представляющем высочайший психологический и судебно-медицинский интерес, что «Луиза Г... оставалась равнодушной перед чудовищностью своей лжи; эта ложь имела вид, будто она присоединяется к сознательному Я, наподобие сна, психического феномена столь смутного и столь отдаленного, что становилась почти безличной.»

Le viol est presque toujours le crime de choix dénoncé par les accusatrices, et P. Garnier, dans une judicieuse analyse psychologique, a montré les raisons déterminantes de ce choix dans le caractère particulièrement odieux de ce crime, dans la sympathie et surtout dans la curiosité et l’intérêt qu’il éveille dans l’entourage pour la pauvre victime; celle-ci est à la fois heureuse d’être plainte et flattée d’être remarquée. La vanité l’emporte alors sur la pudeur, et le choix du procédé mythopathique met bien en évidence à la fois la vanité, la malignité et l’amoralité du sujet accusateur.

Изнасилование есть почти всегда предпочтительный выбор для обвинительниц, и П.Гарнье в рассудительном психологическом анализе показал определяющие причины этого выбора в особенно отвратительном характере этого преступления, в симпатии и особенно в любопытстве и интересе, которые оно пробуждает в окружении к бедной жертве; последняя одновременно счастлива вызывать жалость и польщена быть замеченной. Тщеславие, тогда, побеждает стыдливость, и выбор мифопатического приема хорошо выявляет одновременно тщеславие, злокачественность и аморальность обвиняющего субъекта.

Dans d’autres cas, le roman mythopathique ne comporte plus d’élément génital. Il s’agit seulement d’une tentative d’assassinat, ou tout au moins de violences graves, telles que ligottement, bâillonnement, strangulation, etc., exercées dans un but de vol ou de vengeance, sur l’héroïne et l’auteur du roman.

В других случаях мифопатический роман более не содержит генитального элемента. Речь идет только о покушении на убийство или, по крайней мере, о тяжких насилиях, таких как связывание, затыкание рта кляпом, удушение и т.д., совершаемых с целью кражи или мести, над героиней и автором романа.

Qu’il s’agisse d’un vol ou d’un viol, l’œuvre mythopathique maligne comporte toujours, contrairement à l’œuvre mythopathique simplement vaniteuse, l'hétéroaccusation, soit par insinuation, soit par dénonciation, soit par reconnaissance du prétendu coupable, soit enfin par collaboration ultérieure à l'erreur judiciaire.

Будь то кража или изнасилование, злокачественное мифопатическое произведение всегда включает, в противоположность мифопатическому произведению просто тщеславному, гетерообвинение, либо путем инсинуации, либо путем разоблачения, либо путем опознания предполагаемого виновного, либо, наконец, путем последующего сотрудничества в судебной ошибке.

Mythomanie perverse. — La mythomanie perverse est celle dans laquelle la fabulation, mise en œuvre dans une mentalité amorale par des mobiles vicieux, tend à satisfaire une intention soit cupide, soit lubrique, soit simplement passionnelle ou intéressée. L’activité mythopathique se déploie alors au service de la fraude sous toutes ses formes, de la perversion génitale, d’appétits vicieux en général. Très souvent, sur le fonds commun de l’égoïsme et de la débilité morale, l’élément pervers, dans le complexus mythopathique, s’associe à l’élément vaniteux et surtout à l’élément malin. Une hétéroaccusation de viol, par exemple, peut témoigner de l’ingérence simultanée, dans l’œuvre de mensonge, de la vanité, de la malignité, de la lubricité et de la cupidité. Par vanité, la mythomane accapare l’attention publique; par malignité, elle accuse un innocent; par lubricité, elle construit un roman érotique; et par cupidité, elle peut viser l’attribution de dommages-intérêts, etc.

Перверсивная мифомания. — Перверсивная мифомания есть та, в которой фабуляция, реализуемая в аморальной ментальности порочными мотивами, стремится удовлетворить намерение либо корыстное, либо похотливое, либо просто страстное или заинтересованное. Мифопатическая активность разворачивается тогда на службе обмана во всех его формах, генитальной перверсии, порочных аппетитов вообще. Очень часто на общей основе эгоизма и моральной слабости перверсивный элемент в мифопатическом комплексе ассоциируется с элементом тщеславным и особенно с элементом злокачественным. Гетерообвинение в изнасиловании, например, может свидетельствовать об одновременном вмешательстве в произведение лжи тщеславия, злокачественности, похотливости и корыстолюбия. Из тщеславия мифоманка захватывает общественное внимание; по злокачественности она обвиняет невиновного; по похотливости она строит эротический роман; и по корыстолюбию она может стремиться к присуждению возмещения убытков и т.д.

La mythomanie perverse, de nature cupide, est celle dont les ressources sont déployées avec un talent si extraordinaire par les grands escrocs, les agioteurs de haute marque, les chefs des grandes entreprises frauduleuses, les emprunteurs sur faux héritages, en un mot, les escompteurs de fortunes fictives, dont le chiffre fabuleux et l’échéance prochaine figurent parmi les éléments constants de l’œuvre de suggestion, entreprise aux dépens d’autrui par les mythomanes pervers.

Перверсивная мифомания корыстной природы есть та, чьи ресурсы развертываются с необычайным талантом крупными мошенниками, биржевыми спекулянтами высокого полета, главарями крупных мошеннических предприятий, заемщиками под ложные наследства, одним словом, учетчиками фиктивных состояний, чья баснословная сумма и близкий срок погашения фигурируют среди постоянных элементов произведения внушения, предпринимаемого за счет других перверсивными мифоманами.

L’exemple le plus fameux de cette variété d’activité mythopathique nous a été récemment donné par l’affaire Humbert. Au cours des péripéties successives de ce roman extraordinaire, nous avons vu les classes les plus considérables et les plus éclairées de la société graviter, par l’effet d’une suggestion extensive et vraiment vertigineuse, autour d’un personnage central, Thérèse, simple débile intellectuelle et morale, mais imaginative, fabulante, possédant les qualités spéciales que déploie le mythomane actif dans la poursuite de son œuvre, et douée d’aptitudes réellement créatrices. L’activité mythopathique de Thérèse, en effet, non seulement a donné l’existence sinon biologique, au moins judiciaire et légale, au fantôme des Crawford, mais encore elle est parvenue, à travers toutes les difficultés de la procédure et de la finance, et précisément avec la complicité active et inconsciente des magistrats et des financiers, elle est parvenue à édifier la réalité de la fortune sur le néant d’une fable.

Самый знаменитый пример этой разновидности мифопатической активности был нам недавно представлен делом Юмбер. В ходе последовательных перипетий этого необычайного романа мы видели, как самые значительные и самые просвещенные классы общества вращались, под действием обширного и поистине головокружительного внушения, вокруг центрального персонажа, Терезы, просто интеллектуально и морально слабоумной, но обладающей воображением фабулянтки, владеющей теми особыми качествами, которые развертывает активный мифоман в осуществлении своего дела, и одаренной действительно творческими способностями. Мифопатическая активность Терезы, в самом деле, не только дала существование, если не биологическое, то по крайней мере судебное и легальное, призраку Крофордов, но более того, она достигла, через все трудности процедуры и финансов, и именно при активном и бессознательном соучастии судей и финансистов, она достигла того, что построила реальность состояния на небытии фабулы.

Le cas de Thérèse Humbert n’est pas isolé. Tout récemment, dans une affaire encore en cours, une aventurière, du nom de Chadrick, a joué, vis-à-vis de la société américaine, le même rôle que Thérèse Humbert. D’autres grands aventuriers de la haute escroquerie financière, en Autriche et en Allemagne, ont fait preuve de la même activité mythopathique. C’est à propos de ces faits que, dans un travail sur le mensonge pathologique, Delbrück, de Stuttgart, proposait, dès 1891, d’isoler ces cas, véritables exemples de mensonge morbide, sous le nom de pseudologie fantastique (ψευδολογία, mensonge). Depuis, Forel a bien montré que le cas de Thérèse Humbert entrait dans le même cadre nosologique.

Случай Терезы Юмбер не изолирован. Совсем недавно, в деле, еще текущем, одна авантюристка по имени Чадрик сыграла по отношению к американскому обществу ту же роль, что и Тереза Юмбер. Другие крупные авантюристы высокой финансовой аферы в Австрии и Германии проявили ту же мифопатическую активность. Именно по поводу этих фактов в работе о патологической лжи Дельбрюк из Штутгарта предлагал, уже в 1891 году, выделить эти случаи, истинные примеры болезненной лжи, под именем фантастической псевдологии (ψευδολογία, ложь). С тех пор Форель хорошо показал, что случай Терезы Юмбер входил в те же нозологические рамки.

Je ne puis, Messieurs, insister davantage sur ces faits, véritables observations de psychopathologie sociale, qui représentent autant de cas particuliers de mythomanie perverse. Celle-ci est mise en jeu par la cupidité chez des sujets amoraux et manifestement dominés, en dehors de leurs vices, par une invincible tendance à la fabulation fantastique. Quels que soient, d’ailleurs, le milieu ou le niveau social où il évolue, le syndrome mythopathique obéit à des lois générales toujours les mêmes, que je vous résume dans les lignes suivantes.

Я не могу, господа, настаивать более на этих фактах, подлинных наблюдениях социальной психопатологии, которые представляют собой столько же частные случаи перверсивной мифомании. Последняя приводится в действие корыстолюбием у субъектов аморальных и явно доминирующих, помимо их пороков, непреодолимой склонностью к фантастической фабуляции. Каковы бы ни были, впрочем, среда или социальный уровень, где он развивается, мифопатический синдром подчиняется общим законам, всегда одним и тем же, которые я вам резюмирую в следующих строках.

Le roman mythopathique, dont les qualités de logique, de vraisemblance et par conséquent de vitalité, sont naturellement proportionnelles au niveau intellectuel de son auteur, s’inspire, à ses débuts, de circonstances (faits, documents, etc.) ou vraies, ou très vraisemblables. L’œuvre d’imagination s’élève donc le plus souvent sur une base empruntée à la réalité, et ne cesse, au cours de son développement, de contracter avec elle de multiples rapports. Le mensonge participe donc plus ou moins à la vérité des choses; et grâce à la complicité inconsciente mais active de l’entourage, le fantôme emprunte à la vie d’autrui sa propre vie, et la fable prend corps.

Мифопатический роман, качества логики, правдоподобия и, следовательно, жизнеспособности которого естественно пропорциональны интеллектуальному уровню его автора, вдохновляется в своих начатках обстоятельствами (фактами, документами и т.д.) либо истинными, либо очень правдоподобными. Произведение воображения возвышается, следовательно, чаще всего на базе, заимствованной у реальности, и не перестает в ходе своего развития вступать с ней во множественные отношения. Ложь участвует, таким образом, более или менее в истине вещей; и благодаря бессознательному, но активному соучастию окружения, призрак заимствует у жизни другого свою собственную жизнь, и фабуляция обретает плоть.

Par une illusion, dont les dioramas nous donnent, dans le domaine optique, un bon exemple, le spectateur, en face des vastes horizons qui s’offrent à lui, ne peut dire où finit la réalité du sol qu’il touche du pied et où commence l’illusion du paysage qui s’étend devant ses yeux : l’art du peintre, en ménageant les transitions, a rendu impossible la distinction entre la nature et le tableau. Et cependant, l’immensité artificielle des perspectives, sur la toile de fond des dioramas comme dans le développement du roman mythopathique, commence à quelques pas du spectateur. Dans les deux cas, un peu de vérité dans le cadre et beaucoup d’art dans le tableau peut suffire, grâce à la science des transitions, à donner la vie à tout un monde imaginaire.

Посредством иллюзии, хороший пример которой в оптической области дают нам диорамы, зритель, перед обширными горизонтами, которые ему открываются, не может сказать, где кончается реальность почвы, которой он касается ногой, и где начинается иллюзия пейзажа, простирающегося перед его глазами: искусство живописца, обеспечивая плавные переходы, сделало невозможным различение между природой и картиной. И, однако, искусственная огромность перспектив на заднем плане диорам, как и в развитии мифопатического романа, начинается в нескольких шагах от зрителя. В обоих случаях немного истины в рамке и много искусства в картине может быть достаточно, благодаря искусству переходов, чтобы дать жизнь целому воображаемому миру.

Par l’air de sincérité et de conviction de son débit et de ses allures, par la conformité logique qu’il apporte entre ses paroles et ses actes, le mythomane capte la confiance de son entourage. Les convertis deviennent à leur tour des agents de propagation active, qui étendent autour de son auteur le cercle de contamination psychopathologique. Le prosélytisme des néophytes ne se déploie pas qu’en paroles; il s’exerce en actes, en témoignages, en écrits, en démarches, en apports d’argent, etc. Ce sont là des faits matériels qui, par leur accumulation et leur enchaînement, donnent à la fable en marche l’appoint décisif de leur objectivité et de leur concordance.

Видом искренности и убедительности своего напора и своих манер, логическим соответствием, которое он устанавливает между своими словами и действиями, мифоман завоевывает доверие своего окружения. Обращенные становятся, в свою очередь, агентами активного распространения, которые расширяют вокруг автора круг психопатологического заражения. Прозелитизм неофитов развертывается не только в словах; он осуществляется в действиях, свидетельствах, письмах, ходатайствах, денежных взносах и т.д. Это суть материальные факты, которые своим накоплением и своей связностью дают развивающейся фабуле решающую поддержку своей объективности и своей согласованности.

Le spectacle de cette foi sincère et agissante est bien fait pour entraîner les plus sceptiques; bien plus, il entraîne l’auteur même du roman, qui, suggestible lui-même et victime de la suggestion générale, finit par croire à la réalité de son œuvre.
Semblable à certains chefs d’émeute, le mythomane subit forcément la poussée irrésistible de la foule qu’il a déchaînée, et marche à la tête d’un mouvement qu’il ne commande plus.

Зрелище этой искренней и деятельной веры способно увлечь самых скептичных; более того, оно увлекает самого автора романа, который, будучи сам внушаемым и жертвой общего внушения, в конце концов, начинает верить в реальность своего произведения.
Подобно некоторым главарям бунта, мифоман неизбежно испытывает непреодолимый напор толпы, которую он выпустил на волю, и идет во главе движения, которым он более не управляет.

Entre le fabulant et l’entourage, entre le dupeur et les dupés se crée ainsi un système d'induction, où le sujet inducteur et le cercle induit exercent l’un sur l’autre une influence réciproque de multiplication suggestive.
Ce processus de psychopathie collective aboutit à l’édification d’un monument d’erreurs, qui est vraiment l’œuvre de tous et appartient au domaine de ces faits sociaux que Tarde proposait d’étudier sous le terme si juste et si ingénieux d’Interpsychologie, et que Vigouroux et Juquelier, dans leur récente étude sur la Contagion mentale, ont soumis à l’analyse la plus fine et la plus judicieuse.

Между фабулянтом и окружением, между обманщиком и обманутыми создается, таким образом, система индукции, где индуцирующий субъект и индуцируемый круг оказывают друг на друга взаимное влияние, основанное на внушающем умножении.
Этот процесс коллективной психопатии приводит к возведению монумента ошибок, который является поистине делом всех и принадлежит области тех социальных фактов, которые Тард предлагал изучать под столь верным и столь остроумным термином «Интерпсихология», и которые Вигуру и Жюкелье в своем недавнем исследовании о психической заразе подвергли самому тонкому и самому основательному анализу.

L’activité mythopathique peut, en s’associant à d’autres perversions que la cupidité, à d’autres appétits que celui de la fortune, réaliser d’autres formes de mythomanie perverse, comme la forme lubrique, dans laquelle l’érotisme du perverti ne se satisfait qu’à travers un tissu d’inventions et de fables, et pousse le mythomane à faire de la tromperie et du mensonge la règle de sa conduite amoureuse.
A cette catégorie appartiennent les polygames vrais, les sujets qui contractent successivement, en changeant d’état civil et de résidence, plusieurs mariages légaux; les séducteurs professionnels, qui recommencent incessamment auprès de leurs victimes successives, le même manège de fausse chevalerie.

Мифопатическая активность может, соединяясь с иными перверсиями, кроме жадности, с иными аппетитами, кроме наживы, порождать иные формы перверсной мифомании, как, например, похотливая форма, в которой эротизм перверта удовлетворяется лишь через посредство сплетения изобретений и басен и толкает мифомана делать из обмана и лжи правило своего любовного поведения.
К этой категории принадлежат истинные полигамы, субъекты, которые заключают последовательно, меняя гражданское состояние и местожительство, несколько законных браков; профессиональные соблазнители, которые беспрестанно возобновляют со своими последовательными жертвами ту же уловку ложного рыцарства.

Tous ces pervers sont en même temps des vaniteux, qui se parent de faux titres, se vantent de prouesses et de fortunes imaginaires; et la plupart d’entre eux sont des escrocs, des chevaliers d’industrie, qui visent, à travers leur comédie d’amour, la réalité des espèces sonnantes : ils convoitent, dans toute bonne fortune, une fortune meilleure encore, et arrivent, en effet, à tromper assez habilement leur victime et la famille de leur victime pour déshonorer la première et voler la seconde.

Все эти перверты являются в то же время тщеславными, которые украшают себя ложными титулами, хвастаются мнимыми подвигами и состояниями; и большинство из них суть мошенники, рыцари наживы, которые сквозь свою любовную комедию метят в реальность звонкой монеты: они в любой удачной встрече жаждут еще лучшего состояния и действительно достигают того, что обманывают достаточно ловко свою жертву и семью своей жертвы, чтобы обесчестить первую и обокрасть вторую.

Une forme très curieuse d’activité mythopathique, qu’on peut qualifier de mythomanie errante, se caractérise par l’association aux aptitudes mythiques, de ces tares psychiques (versatilité mentale, aboulie, appétit du changement, excitation locomotrice) qui aboutissent à l’instabilité de l’individu, à la tendance continuelle aux déplacements, aux fugues et à la vie errante.
Beaucoup de ces dégénérés migrateurs, bien étudiés par Pitres et par Tissié, sont doublés de mythomanes constitutionnels, qui ont autant de tendance à mentir qu’à voyager, et qui passent ainsi dans la vie, sans livrer à ceux qui les observent le secret de leur existence.

Весьма любопытная форма мифопатической активности, которую можно назвать бродячей мифоманией, характеризуется соединением с мифическими способностями тех психических склонностей (умственная изменчивость, абулия, тяга к переменам, двигательное возбуждение), которые приводят к нестабильности индивида, к непрерывной склонности к перемещениям, побегам и бродячей жизни.
Многие из этих мигрирующих дегенератов, хорошо изученные Питром и Тиссье, являются одновременно конституциональными мифоманами, которые имеют столько же склонности лгать, сколько и путешествовать, и которые проходят таким образом по жизни, не выдавая тем, кто их наблюдает, тайны своего существования.

Ces sujets, véritables fables en marche, parlent cependant d’abondance et racontent leur odyssée; mais leurs récits sont un mélange inextricable de vérité et d’erreurs, de sincérité et de mensonges, où l’enquête la plus patiente n’aboutit qu’à relever des lacunes et des contradictions.
Kraepelin a consacré une de ses leçons cliniques à l’histoire d’un psychopathe fabulant et migrateur, dont il a toujours été impossible de reconstituer la carrière et de déterminer l’identité.

Эти субъекты, истинные ходячие фабулы, говорят, однако, с живостью и рассказывают свою одиссею; но их рассказы суть нерасторжимая смесь истины и ошибок, искренности и лжи, где самое терпеливое расследование приводит лишь к выявлению пробелов и противоречий.
Крепелин посвятил одну из своих клинических лекций истории психопата-фабулянта и мигранта, реконструировать карьеру и определить личность которого всегда было невозможно.

Le sujet se révèle ainsi comme un mythomane fabulant actif, dont toute la vie n’est qu’un tissu d’irrégularités et de mystères, un personnage sans identité civile et sans tenue morale, qui arrive parfois, à la faveur des circonstances, lorsqu’il est habile et processif, à semer l’intrigue et le trouble dans la société et les familles, en élevant des contestations, en prétendant, par sa naissance, à tels ou tels droits, héritage ou qualités. La littérature historique, médico-légale et judiciaire offre des exemples intéressants de ces types de mythomanie errante.

Субъект проявляет себя, таким образом, как активный мифоман-фабулянт, чья вся жизнь есть лишь сплетение нарушений и тайн, персонаж без гражданской идентичности и без морального облика, которому удается иногда, благодаря обстоятельствам, когда он ловок и планомерен, сеять интригу и смуту в обществе и семьях, возбуждая тяжбы, притязая по своему рождению на те или иные права, наследство или качества. Историческая, судебно-медицинская и судебная литература предлагает интересные примеры этих типов бродячей мифомании.

ASSOCIATIONS PATHOLOGIQUES DE LA MYTHOMANIE
ПАТОЛОГИЧЕСКИЕ АССОЦИАЦИИ МИФОМАНИИ

Nous voici arrivés, Messieurs, au terme de l’étude étiologique, pathogénique et clinique de la mythomanie. Je voudrais maintenant considérer avec vous la relation que ce syndrome contracte avec d’autres états psychopathiques, et essayer de déterminer la place de la mythomanie dans le cadre nosologique.
Nous avons vu l’origine du syndrome dans la persistance et dans l’intensité anormales, chez l’adulte, de l’activité mythique infantile. Nous avons reconnu comme inhérentes au syndrome mythopathique et même comme caractérisant ses principales formes, diverses manifestations de la débilité intellectuelle, affective et morale, surtout la vanité, la malignité et la perversité.

Вот мы и подошли, господа, к концу этиологического, патогенетического и клинического изучения мифомании. Я хотел бы теперь рассмотреть с вами отношение, которое этот синдром устанавливает с другими психопатическими состояниями, и попытаться определить место мифомании в нозологических рамках.
Мы видели происхождение синдрома в аномальном сохранении и интенсивности, инфантильной мифической активности у взрослого. Мы признали как присущие мифопатическому синдрому и даже как характеризующие его главные формы разнообразные проявления интеллектуальной, аффективной и моральной слабости, особенно тщеславие, злокачественность и перверсивность.

Ces complications impliquent les affinités étroites qui relient la mythomanie aux autres formes de la dégénérescence mentale et aux diverses manifestations du déséquilibre psychique en général, particulièrement aux troubles permanents du caractère et aux différents modes et degrés de la folie morale.
Messieurs, en dehors de ces associations morbides fondamentales, on observe très souvent des rapports étroits de coïncidence ou de succession entre les manifestations de la mythomanie et les accidents de l’hystérie. Ici se pose pour nous le problème des rapports de la mythomanie et de l'hystérie.

Эти осложнения подразумевают тесные связи, которые соединяют мифоманию с другими формами психического вырождения и с разнообразными проявлениями психического неравновесия вообще, особенно с постоянными расстройствами характера и с различными формами и степенями нравственного помешательства.
Господа, помимо этих фундаментальных болезненных сочетаний, очень часто наблюдаются тесные отношения совпадения или последовательности между проявлениями мифомании и припадками истерии. Здесь встает перед нами проблема отношений мифомании и истерии.

Messieurs, je n’entreprendrai devant vous ni la revue des opinions, ni la critique des définitions qu’on a données de l’hystérie. La tendance actuelle, vous le savez, est à la critique sévère de l’ancienne conception nosologique de l’affection, à la délimitation exacte des frontières de son domaine, enfin au démembrement d’un vaste territoire, qui semble à tous trop vague et trop étendu.

Господа, я не предприму перед вами ни обзора мнений, ни критики определений, которые давали истерии. Современная тенденция, вы это знаете, направлена на суровую критику старой нозологической концепции болезни, на точное ограничение границ ее области, наконец, на расчленение обширной территории, которая кажется всем слишком расплывчатой и слишком обширной.

Babinski a pris la tête et la direction de ce vaste mouvement de critique, en proposant, avec une méritoire franchise, une définition que vous connaissez tous et qui a le précieux avantage d’éliminer de l’hystérie nombre d’accidents névropathiques indûment assimilés, d’après l’éminent neurologiste, aux symptômes fondamentaux de la maladie.
Je crois, pour ma part, qu’il est illégitime de grouper sous une étiquette commune des faits aussi disparates que les attaques convulsives, le rétrécissement du champ visuel, l’hémianesthésie et le mensonge, et j’estime que la dissociation du bloc hystérique s’impose.

Бабинский возглавил и направил это обширное движение критики, предложив с похвальной откровенностью определение, которое вы все знаете и которое имеет драгоценное преимущество устранять из истерии множество невропатических припадков, неоправданно, по мнению выдающегося невролога, уподобленных основным симптомам болезни.
Я полагаю, с моей стороны, что неправомерно группировать под общим ярлыком столь разнородные факты, как конвульсивные припадки, сужение поля зрения, гемианестезия и ложь, и считаю, что диссоциация истерического блока необходима.

La meilleure méthode d’étude du problème de la nature de l’hystérie est l’analyse sévère des faits bien observés; et, sans prétendre aborder ici la discussion peut-être prématurée d’un tel problème, je crois pouvoir contribuer à sa solution, en étudiant les rapports qui existent, en clinique, entre les faits de mythomanie définis par leur nature même, et les accidents dits hystériques, si souvent présentés par les menteurs, les simulateurs et les fabulants.

Лучший метод изучения проблемы природы истерии есть строгий анализ хорошо наблюдаемых фактов; и, без притязая затронуть здесь, быть может, преждевременное обсуждение такой проблемы, я полагаю возможным внести вклад в ее решение, изучая отношения, которые существуют в клинике между фактами мифомании, определяемыми их собственной природой, и так называемыми истерическими припадками, столь часто представляемыми лжецами, симулянтами и фабулянтами.

Messieurs, les faits mythopathiques, d’une part, les faits hystériques, d’autre part, offrent un grand caractère commun : ils sont tous deux constitués par la simulation, provoquée ou spontanée, d’un fait inexistant en lui-même.
Chez l’hystérique, le fait simulé appartient, le plus souvent, à l’ordre pathologique, et s’objective avec la complicité synergique de l’esprit et du corps, sous forme d’un syndrome névropathique. Chez le mythomane, le fait simulé, d’ordre beaucoup plus général, s’objective de préférence par le langage, mais avec la collaboration étroite de toutes les autres activités organiques, sous forme d’une fable plus ou moins compliquée.

Господа, мифопатические факты, с одной стороны, истерические факты, с другой стороны, имеют одну важную общую черту: они оба состоят в симуляции, вызванной или спонтанной, факта, самого по себе не существующего.
У истеричного симулируемый факт принадлежит чаще всего к патологическому порядку и объективируется с синергитическим соучастием духа и тела в форме невропатического синдрома. У мифомана симулируемый факт, порядка гораздо более общего, объективируется предпочтительно через язык, но при тесном сотрудничестве всех других органических деятельностей, в форме более или менее сложной басни.

Quand la simulation paraît inconsciente et involontaire, elle est dite hystérique. Quand, au contraire, la simulation, souvent dictée par un sentiment plus ou moins intéressé, paraît consciente et volontaire, elle n’appartient plus, pour l’immense majorité des auteurs, à l’hystérie, et se rattache alors au vice, à la perversité, à ce qu’on entend généralement sous le nom de simulation.
Le malade n’est plus un hystérique, c’est un simulateur.

Когда симуляция кажется бессознательной и непроизвольной, она называется истерической. Когда же, напротив, симуляция, часто диктуемая более или менее корыстным чувством, кажется сознательной и волевой, она, по мнению огромного большинства авторов, более не принадлежит к истерии и примыкает тогда к пороку, к перверсии, к тому, что обычно понимают под именем симуляции.
Больной, более не истеричный, это симулянт.

Les deux séries de faits simulés ne se distinguent donc que par l’existence ou l’absence, dans le processus psychique, de la conscience et de la volonté. Mais, dans les deux cas, la simulation est l’œuvre d’une autosuggestion, soit personnelle et spontanée, soit étrangère et provoquée.

Два ряда симулируемых фактов различаются, следовательно, только наличием или отсутствием в психическом процессе сознания и воли. Но в обоих случаях симуляция есть дело самовнушения, либо личного и спонтанного, либо исходящего извне и вызванного.

Or, que le processus d’autosuggestion soit actif ou passif, qu’il se déroule avec ou sans l’intervention de la conscience et de la volonté, le résultat clinique est le même; et, en effet, rien n’est plus difficile, en théorie comme en pratique, que de distinguer, chez un sujet qui simule, la présence ou l’absence de la conscience et de la volonté, dans la genèse du syndrome simulé.
La conscience assiste-t-elle avec plus ou moins de plénitude et de lucidité; la volonté consent-elle avec plus ou moins de facilité ou de résistance, aux phases du processus? Nous ne pouvons le savoir avec certitude, et nous n’avons aucun moyen sûr et constant de mesurer, chez le simulateur, la valeur des constatations de la conscience et des efforts de la volonté.

Итак, будет ли процесс самовнушения активным или пассивным, будет ли он протекать с участием или без участия сознания и воли, клинический результат один и тот же; и, в самом деле, нет ничего труднее, ни в теории, ни на практике, чем различить у субъекта, который симулирует, присутствие или отсутствие сознания и воли в генезисе симулируемого синдрома.
Присутствует ли сознание с большей или меньшей полнотой и ясностью; соглашается ли воля с большей или меньшей легкостью или сопротивлением на фазы процесса? Мы не можем знать это с уверенностью, и у нас нет никакого надежного и постоянного средства измерить у симулянта значимость осознания и усилий воли.

Sans doute, on peut, à cet égard, émettre, à propos de chaque cas particulier, des suppositions que semblent, en général, confirmer l’évolution clinique, le traitement et les déclarations ultérieures du malade. Mais, dans nombre de cas, le problème est insoluble et reste entier.

Без сомнения, можно в этом отношении высказывать по поводу каждого частного случая предположения, которые в целом, кажется, подтверждают клиническую эволюцию, лечение и последующие заявления больного. Но во многих случаях проблема неразрешима и остается открытой.

J’ai longtemps observé, dans mon service, des sujets manifestement hystériques pour les uns, évidemment simulateurs pour les autres, et que je regarde comme des mythomanes, c’est-à-dire comme des sujets à la fois ou tour à tour hystériques et simulateurs, capables d’organiser, avec ou sans l’intervention de la volonté consciente, des simulations morbides et des fabulations, dont la psychogenèse varie suivant les moments, les occasions, les observateurs et la forme clinique de l’œuvre mythopathique.

Я долго наблюдал в моем отделении субъектов, явно истеричных для одних, очевидно симулянтов для других, и которых я рассматриваю как мифоманов, то есть как субъектов одновременно или попеременно истеричных и симулянтов, способных организовывать, с участием или без участия сознательной воли, болезненные симуляции и фабуляции, чей психогенез варьирует в зависимости от момента, обстоятельств, наблюдателей и клинической формы мифопатического произведения.

La clinique neurologique, mais surtout la clinique médico-légale et la clinique pénitentiaire fourmillent de ces cas hybrides où l’observateur le plus averti ne peut faire, dans la psychogenèse des accidents, le départ de l’hystérie et de la simulation.
Ce litige insoluble se prolonge parce que la question est mal posée. On s’efforce, en réalité, de distinguer deux éléments différents dans un même ordre de faits; et l’on invoque, pour établir cette distinction, l’existence d’autres éléments, la conscience et la volonté, dont la présence ou l’absence aurait la propriété de changer la nature des faits observés.

Неврологическая клиника, но особенно судебно-медицинская клиника и тюремная клиника, кишат этими гибридными случаями, где самый опытный наблюдатель не может провести в психогенезе припадков разграничение между истерией и симуляцией.
Эта неразрешимый спор продолжается, потому что вопрос поставлен неправильно. На деле стараются различить два разных элемента в одном и том же порядке фактов; и для установления этого различия ссылаются на существование других элементов — сознание и волю, наличие или отсутствие которых будто бы способно изменить природу наблюдаемых фактов.

Cette prétention est illogique : car, s’il est certain qu’aux deux extrémités de la série des faits de simulation, on constate nettement l’existence ou l’absence de conscience et de volonté, le fait fondamental reste toujours, dans les deux cas, la simulation, et celle-ci ne saurait différer d’elle-même suivant ses associations psychiques.
Que le sujet marche avec ou sans la conscience et la volonté de marcher, il exécute toujours le même acte, la marche; et celle-ci reste, dans les deux cas, foncièrement le même processus.

Это притязание нелогично: ибо если верно, что на двух концах серий фактов симуляции отчетливо констатируют наличие или отсутствие сознания и воли, основополагающий факт остается всегда, в обоих случаях, симуляцией, и она не могла бы отличаться сама от себя в зависимости от своих психических сочетаний.
Будет ли субъект идти с или без сознания и воли, он всегда совершает одно и то же действие — ходьбу; и она остается в обоих случаях по сути тем же процессом.

Inconsciente et involontaire presque toujours chez l’enfant et souvent chez l’adulte, l’activité mythopathique est évidemment accompagnée de conscience et de volonté, dans beaucoup de cas de mensonge et de fabulation. La difficulté est d’apprécier l’intervention et de mesurer le rôle, dans le processus, de ces deux épiphénomènes de l’activité psychique. Souvent, la conscience et la volonté interviennent au début du mensonge et de la fabulation ; puis elles s’effacent plus ou moins complètement et peuvent disparaître du processus, sans que celui-ci soit en rien modifié dans son évolution et ses conséquences. Pour toutes ces raisons et pour d’autres encore, que nous examinerons en étudiant la simulation, nous pouvons conclure que, dans le domaine des faits cliniques de la simulation et de la fabulation, la conscience et la volonté sont des attributs contingents, des éléments variables et accessoires du syndrome ; et que, s’ils sont intéressants à rechercher pour le moraliste, ils doivent demeurer au second plan des préoccupations du médecin.

Будучи бессознательной и непроизвольной почти всегда у ребенка и часто у взрослого, мифопатическая активность, очевидно, сопровождается сознанием и волей во многих случаях лжи и фабуляции. Трудность состоит в том, чтобы оценить вмешательство и измерить роль в процессе этих двух эпифеноменов психической активности. Часто сознание и воля вмешиваются в дебюте лжи и фабуляции; затем они более или менее полностью стираются и могут исчезнуть из процесса, без того, чтобы он был хоть как-то изменен в своем развитии и своих последствиях. По всем этим причинам и по другим еще, которые мы рассмотрим при изучении симуляции, мы можем заключить, что в области клинических фактов симуляции и фабуляции сознание и воля – условные атрибуты, переменные и второстепенные элементы синдрома; и что, хотя они и интересны для исследования моралисту, они должны оставаться на втором плане забот врача.

Nous voici donc ramenés, Messieurs, par l’analyse psychologique et par l’observation clinique, à notre définition première de la mythomanie, dans laquelle j’ai à dessein considéré comme des éléments accessoires et contingents du processus morbide, la conscience et la volonté, en définissant la mythomanie : la tendance, plus ou moins volontaire et consciente, à l’altération de la vérité, au mensonge et à la fabulation.
Il résulte de ces considérations que, si l’on veut discuter le problème nosologique, ce n’est pas la mythomanie qu’il faut ramener à l’hystérie ; mais qu’il convient plutôt de détacher de la névrose beaucoup de manifestations dites hystériques, pour les faire rentrer dans le cadre de la mythomanie. Cette conception aurait au moins l’avantage de donner aux faits définis, sans préjuger de leur nature, un nom qui leur convînt, puisqu’il exprimerait leur caractère essential et primordial, qui est de résulter d’une tendance au mensonge, à la simulation et à la fabulation.

Итак, мы возвращены, господа, через психологический анализ и клиническое наблюдение, к нашему первоначальному определению мифомании, в котором я намеренно рассматривал как второстепенные и контингентные (условные) элементы болезненного процесса сознание и волю, определяя мифоманию как тенденцию, более или менее волевую и сознательную, к искажению истины, ко лжи и к фабуляции.
Из этих соображений следует, что если хотят обсуждать нозологическую проблему, то не мифоманию нужно сводить к истерии; но что следует скорее отделить от невроза множество так называемых истерических проявлений, чтобы включить их в рамки мифомании. Эта концепция имела бы по крайней мере преимущество дать определенным фактам, не предрешая их природы, имя, которое им подходило бы, так как оно выражало бы их существенную и первостепенную черту, а именно – проистекать из склонности ко лжи, к симуляции и к фабуляции.

Certaines conditions, physiologiques ou pathologiques, créent chez l’homme un état temporaire de déséquilibre mental, qui présente de nombreuses analogies avec le syndrome mythopathique : tels sont les états de rêve dans lequel l’essor anarchique de l’imagination, libéré de toute contrainte, aboutit à des créations fantastiques, dont la croyance s’impose à l’esprit du dormeur, dépourvu de contrôle, de critique et de volonté.
Tous les états de rêve, dans le sommeil normal, dans le somnambulisme, dans les psychopathies toxiques, dans le syndrome de Korsakow, représentent ainsi des formes épisodiques et temporaires d’activité mythopathique, intéressantes à rapprocher des syndromes de la mythomanie constitutionnelle.

Некоторые условия, физиологические или патологические, создают у человека временное состояние психического неравновесия, которое представляет многочисленные аналогии с мифопатическим синдромом: таковы состояния сна, в котором анархический подъем воображения, освобожденный от всякого принуждения, приводит к фантастическим созданиям, вера в которые навязывается духу спящего, лишенного контроля, критики и воли.
Все состояния сна, в нормальном сне, в сомнамбулизме, в токсических психопатиях, в синдроме Корсакова, представляют, таким образом, эпизодические и временные формы мифопатической активности, интересные для сопоставления с синдромами конституциональной мифомании.

En effet, comme les crises mythopathiques, ces états oniriques sont des processus d’autosuggestion imaginative, dans lesquels des créations de l’esprit, par suite de leur intensité anormale et de la faiblesse des éléments correcteurs, arrivent à s’imposer à la croyance du sujet.
Les idées fixes post-oniriques, si bien étudiées par Régis, représentent la prolongation du conflit entre la croyance pathologique et l’intelligence incomplètement réveillée.

В самом деле, подобно мифопатическим кризам, эти онирические состояния суть процессы творческого самовнушения, в которых создания духа, вследствие их аномальной интенсивности и слабости корректирующих элементов, достигают того, что навязываются вере субъекта.
Пост-онирические фиксированные идеи, столь хорошо изученные Режи, представляют продление конфликта между патологической верой и не полностью пробудившимся интеллектом.

Cette forme de la démence sénile, étudiée par Wernicke sous le nom de Presbyophrénie, et dans laquelle, comme dans le syndrome de Korsakow, l’activité intellectuelle se manifeste par une incessante confabulation, nous offre également un exemple du syndrome mythopathique, acquis et temporaire, symptomatique de confusion et d’affaiblissement psychiques.
Certaines intoxications, surtout le morphinisme chronique, prédisposent au mensonge et à la fabulation.
Ces différents états sont intéressants à rapprocher de la mythomanie pour éclairer les conditions pathogéniques des formes nettement volontaires et conscientes de la fabulation fantastique.

Эта форма старческого слабоумия, изученная Вернике под именем Пресбиофрения, и в которой, как и в синдроме Корсакова, интеллектуальная активность проявляется в непрестанной конфабуляции, предлагает нам также пример мифопатического синдрома, приобретенного и временного, симптоматичного для психических спутанности и ослабления.
Некоторые интоксикации, особенно хронический морфинизм, предрасполагают ко лжи и к фабуляции.
Эти различные состояния интересны для сопоставления с мифоманией, чтобы осветить патогенетические условия отчетливо волевых и сознательных форм фантастической фабуляции.

Rappelez-vous ici, Messieurs, les curieuses observations que je vous citais tout à l’heure, de simulation d’attentats criminels, dans lesquels le héros de la fable prépare soigneusement lui-même la mise en scène du drame qu’il va mimer et raconter tout à l’heure.
Dans ces accès psychopathiques, où le sujet semble être tour à tour un somnambule inconscient et un mystificateur habile, quelle est la part de la conscience et de la volonté?

Вспомните здесь, господа, любопытные наблюдения, которые я вам приводил только что, о симуляции преступных покушений, в которых герой фабулы сам тщательно готовит постановку драмы, которую он будет имитировать и о которой расскажет.
В этих психопатических приступах, где субъект кажется попеременно бессознательным сомнамбулой и искусным мистификатором, какова доля сознания и воли?

Dans les faits d’occultisme, dans les séances de spiritisme, dans les histoires de médiumnité, de maisons hantées, d’apports, etc., où se termine le rôle de l’automatisme inconscient, où commence celui de la supercherie intentionnelle?

В фактах оккультизма, на спиритических сеансах, в историях о медиумизме, домах с привидениями, вкладах и т.д., где заканчивается роль бессознательного автоматизма, где начинается роль намеренного мошенничества?

Le domaine de la fraude inconsciente a des frontières que chacun trace au gré de son caractère et à la mesure de son esprit critique ; mais, deux conditions majeures me paraissent présider à cette détermination des limites de la fraude inconsciente : c’est, d’une part, l’habileté du mythomane; de l’autre, le défaut de critique de l’observateur ; les diverses variations de ces deux états psychiques ont certainement, dans la solution du problème, bien plus d’influence que les conditions mêmes des phénomènes étudiés.

Область бессознательного обмана имеет границы, которые каждый проводит по своему характеру и в меру своего критического духа; но, два главных условия, как мне кажется, управляют этим определением границ бессознательного обмана: это, с одной стороны, сноровка мифомана; с другой – недостаток критики у наблюдателя; различные вариации этих двух психических состояний имеют в решении проблемы, безусловно, гораздо больше влияния, чем сами условия изучаемых феноменов.

Dans tous les cas, ces conditions ressortissent au domaine de la mythomanie, principalement aux variétés vaniteuse et malicieuse du syndrome.
Je ne puis m’attarder plus longtemps à étudier ici les relations intimes qui existent entre les accidents imputés à l’hystérie et les faits de mythomanie. La discussion de ce problème nosologique demanderait de trop longs développements.

Во всех случаях эти условия относятся к области мифомании, главным образом к тщеславной и злобной разновидностям синдрома.
Я не могу задерживаться дольше на изучении здесь интимных отношений, которые существуют между инцидентами, приписываемыми истерии, и фактами мифомании. Обсуждение этой нозологической проблемы потребовало бы слишком долгого развития.

Je vous propose, en matière de conclusion, de reconnaître avec moi l’existence de tout un ensemble de faits pathologiques connexes, reliés par la communauté de leur étiologie, de leur nature et de leurs affinités ; de faits qui sont l’expression d’une tendance constitutionnelle, d’une véritable diathèse psychopathique de mensonge et de fabulation à laquelle convient l’appellation générale de mythomanie.
Celle-ci, forme congénitale d’infantilisme psychique, résulte d’abord de l’insuffisance du frein de l’activité imaginative, lequel est normalement constitué par la critique intellectuelle, le sens moral et l’inhibition volontaire.

Я предлагаю вам, в качестве заключения, признать вместе со мной существование целой совокупности связанных патологических фактов, объединенных общностью их этиологии, их природы и их сходством; фактов, которые являются выражением конституциональной тенденции, истинного психопатического диатеза лжи и фабуляции, к которому подходит общее наименование мифомании.
Эта последняя, врожденная форма психического инфантилизма, проистекает, во-первых, из недостаточности тормоза воображающей активности, который в норме образован интеллектуальной критикой, нравственным чувством и волевым торможением.

Elle résulte ensuite du développement de cette tendance psychopathologique, de l’association de cette activité morbide à d’autres tares psychiques, également congénitales (vanité, malignité, perversité) et, enfin, de la mise en jeu, par des appétits et des instincts vicieux, de ce psychisme originellement anormal.
Le tableau suivant résume, dans ses divisions schématiques, la synthèse nosographique que je vous ai exposée sous le nom de mythomanie.

Она проистекает, далее, из развития этой психопатологической тенденции, из ассоциации этой болезненной активности с другими психическими пороками, также врожденными (тщеславие, злокачественность, перверсия) и, наконец, из приведения в действие порочными влечениями и инстинктами этого изначально аномального психизма.
Следующая таблица резюмирует в своих схематических подразделениях нозографический синтез, который я изложил вам под именем мифомании.

CONCLUSIONS MÉDICO-LÉGALES
СУДЕБНО-МЕДИЦИНСКИЕ ВЫВОДЫ

Cette étude de la mythomanie n’offre pas que l’intérêt théorique et doctrinal d’un problème de psychologie, elle présente également l’intérêt pratique et social d’une question de Médecine légale de haute importance. Lasègue, Legrand du Saulle, Brouardel, Motet, P. Garnier ont, dans des mémoires classiques, depuis longtemps démontré la fréquence et le danger du mensonge et du faux témoignage chez les enfants et les hystériques ; et, en vous résumant les déductions médico-légales formulées par ces maîtres dans leurs travaux sur la matière, je donnerai à mon étude la meilleure des conclusions.

Это изучение мифомании представляет не только теоретический и доктринальный интерес психологической проблемы, оно представляет также практический и социальный интерес вопроса судебной медицины первостепенной важности. Ласэг, Легран дю Соль, Бруардель, Мотэ, П. Гарнье в классических трудах уже давно показали частоту и опасность лжи и ложного свидетельства у детей и истериков; и, резюмируя для вас судебно-медицинские выводы, сформулированные этими учителями в их работах по данному предмету, я дам моему исследованию наилучшее заключение.

Le témoignage de l’enfant doit toujours être considéré, sinon comme irrecevable, au moins comme extrêmement suspect, et n’être accepté que sous bénéfice d’inventaire et de contrôle.
On doit toujours rechercher, chez l’enfant, les éléments de la suggestion étrangère, volontaire ou involontaire, de la part de l’entourage : parents, maîtres, etc.

Показания ребенка должны всегда рассматриваться если не как неприемлемые, то по крайней мере как крайне подозрительные, и приниматься лишь с последующей проверкой и контролем.
Нужно всегда искать у ребенка элементы постороннего внушения, умышленного или неумышленного, со стороны окружения: родителей, учителей и т.д.

La loi décide, par l’article 79 du Code d’instruction criminelle, que l’enfant, au-dessous de quinze ans, pourra être entendu, au cours de l’instruction, sous forme de déclaration et sans prestation de serment.
Une jurisprudence plus récente autorise cependant, sans la déclarer obligatoire, la prestation de serment devant la Cour d’Assises, par l’enfant au-dessous de quinze ans.

Закон решает статьей 79 Уголовно-процессуального кодекса, что ребенок моложе пятнадцати лет может быть выслушан в ходе предварительного следствия в форме заявления и без принесения присяги.
Однако, более поздняя судебная практика разрешает, не объявляя это обязательным, принесение присяги перед Судом присяжных ребенком моложе пятнадцати лет.

Le législateur a voulu indiquer par là que l’enfant, ne se rendant pas compte de la gravité du serment, pouvait être dispensé de cette formalité.
Toute la pratique judiciaire devrait s’inspirer de la sagesse de ces dispositions vis-à-vis de l’enfant.
Les magistrats ne devraient, en aucun cas, accorder au témoignage de l’enfant, une valeur effective ou morale que celui-ci ne peut comporter; et le devoir du médecin-légiste est d’éclairer les magistrats sur le peu de valeur probante que comportent, à toutes les phases de la juridiction, les témoignages ou les renseignements émanés de l’enfant.

Законодатель хотел указать этим, что ребенок, не отдавая себе отчета в серьезности присяги, мог быть освобожден от этой формальности.
Вся судебная практика должна бы руководствоваться мудростью этих предписаний по отношению к ребенку.
Судьи не должны ни в коем случае придавать показаниям ребенка действительную или моральную ценность, которой они не могут обладать; и долг судебного медика — разъяснять судьям, сколь малую доказательную силу на всех стадиях судопроизводства имеют свидетельства или сведения, исходящие от ребенка.

Le Code d’instruction criminelle établit que les témoins doivent être entendus et non interrogés : des questions peuvent être posées au témoin seulement après sa déposition. Cette disposition, destinée, dans l’esprit du législateur, à assurer la sincérité spontanée du témoignage, ne s’oppose nullement, en réalité, à la production de fausses dépositions de la part de l’enfant.
Celui-ci, en effet, nous l’avons vu, peut avoir déjà appris, avant sa comparution devant le magistrat, la déposition qu’il va faire, et parfois il récite celle-ci comme une leçon apprise par cœur. Quant aux questions secondaires adressées au petit témoin, si elles n’émanent pas d’un homme très expert en psychologie infantile, elles aboutissent souvent, nous avons vu pour quelles raisons, à préciser le mensonge et à enrichir la fable primitive.

Уголовно-процессуальный кодекс устанавливает, что свидетели должны быть выслушаны, а не допрошены: вопросы могут быть заданы свидетелю только после его показания. Это предписание, предназначенное, по мысли законодателя, обеспечить спонтанную искренность показаний, отнюдь не препятствует, в действительности, даче ложных показаний со стороны ребенка.
Этот последний, в самом деле, как мы видели, мог уже выучить до своей явки к судье показание, которое он собирается дать, и иногда он повторяет его как выученный наизусть урок. Что касается дополнительных вопросов, задаваемых маленькому свидетелю, если они исходят не от человека, весьма сведущего в детской психологии, они часто приводят, мы видели по каким причинам, к уточнению лжи и обогащению первоначальной фабулы.

L’histoire médico-légale des mythomanes adultes offre également une ample matière aux réflexions des magistrats et des médecins. L’activité mythopathique de certains malades crée de toutes pièces des situations judiciaires fort intéressantes, dont le développement et parfois la regrettable issue auraient pu être évités, si la notion de la mythomanie était plus familière aux magistrats.
La révélation de crimes imaginaires et de prétendus complots provoque des enquêtes longues et inutiles, des arrestations illégitimes, etc.

Судебно-медицинская история взрослых мифоманов также дает обильный материал для размышлений судьям и врачам. Мифопатическая активность некоторых больных создает целиком весьма интересные судебные ситуации, чье развитие и иногда прискорбный исход можно было бы избежать, если бы понятие мифомании было более знакомо судьям.
Сообщения о воображаемых преступлениях и мнимых заговорах вызывают долгие и бесполезные расследования, незаконные аресты и т.д.

Dans d’autres cas, certains sujets, délinquants ou criminels avérés, et légalement arrêtés, provoquent, dans le public alarmé et la presse complaisante, une campagne interminable en leur faveur, par l’activité mythopathique qu’ils déploient en allégations fausses, en réclamations illégitimes, relatives à leurs origines, leurs titres et leurs droits ; en accusations mensongères contre autrui, etc.

В других случаях некоторые лица, правонарушители или признанные преступники, и законно арестованные, вызывают во встревоженной публике и в услужливой прессе бесконечную кампанию в свою пользу посредством мифопатической активности, которую они развертывают в ложных утверждениях, в незаконных претензиях, касающихся их происхождения, их званий и их прав; в лживых обвинениях против других и т.д.

La mythomanie vaniteuse fournit à la médecine légale le groupe si intéressant des Autoaccusateurs dont j’ai étudié l’histoire, en 1902, dans mon Rapport au Congrès de Grenoble.
L’autodénonciateur provoque, par son acte, une instruction qui dépasse souvent la phase policière, et aboutit au cabinet du juge d’instruction.

Тщеславная мифомания предоставляет судебной медицине столь интересную группу Самообвинителей, историю которых я изучил в 1902 году в моем Докладе на Конгрессе в Гренобле.
Самообвинитель своим действием вызывает следствие, которое часто выходит за полицейскую стадию и заканчивается в кабинете следственного судьи.

Le commissaire de police ou le magistrat instructeur, édifiés par les résultats de l’enquête, qui démontre l’inanité des révélations, élargissent l’autoaccusateur ou le renvoient, aux fins d’examen mental, à l’Infirmerie spéciale du Dépôt, où le médecin, après une courte observation du débile autoaccusateur, rend celui-ci à sa famille, avec un commentaire oral ou écrit destiné à éclairer les autorités administratives et l’entourage du menteur sur les tendances de ce dernier.

Комиссар полиции или следственный судья, убежденные результатами расследования, которое показывает беспочвенность разоблачений, освобождают самообвинителя или направляют его для целей психического освидетельствования в Специальный лазарет при Депô, где врач после краткого наблюдения за слабоумным самообвинителем возвращает его семье, с устным или письменным пояснением, предназначенным просветить административные власти и окружение лжеца относительно наклонностей этого последнего.

Les autohétéroaccusateurs, en dénonçant, dans leur roman criminel à double héros, la culpabilité d’un tiers, créent une situation médico-légale déjà plus compliquée et plus dangereuse.
La matière de leurs révélations est toujours un crime complètement imaginaire et inexistant.

Ауто-гетерообвинители, донося в своем преступном романе с двойным героем на виновность третьего лица, создают судебно-медицинскую ситуацию, уже более сложную и более опасную.
Содержание их разоблачений — всегда преступление, полностью воображаемое и несуществующее.

Les mythomanes vaniteux et malicieux, parmi lesquels se recrutent certains mystificateurs, peuvent encourir, en vertu des articles 222 et suivants du Code pénal, qui punissent l’outrage aux représentants de l’autorité administrative et judiciaire, une certaine responsabilité pénale ; le fait punissable ne gît pas, en pareil cas, dans la déclaration mensongère, mais bien dans l’intention outrageante de déverser le ridicule sur l’autorité.
Cette responsabilité pénale serait, d’ailleurs, subordonnée à la question de responsabilité médico-légale de l’accusateur, appréciée dans une expertise.

Тщеславные и злобные мифоманы, из числа которых рекрутируются некоторые мистификаторы, могут подлежать, в силу статей 222 и следующих Уголовного кодекса, карающих оскорбление представителей административной и судебной власти, определенной уголовной ответственности; наказуемое деяние заключается в подобном случае не в ложном заявлении, а именно в оскорбительном намерении обрушить насмешки на власть.
Эта уголовная ответственность была бы, впрочем, подчинена вопросу судебно-психиатрической ответственности обвинителя, оцененным при экспертизе.

Mais les situations médico-légales les plus graves sont créées par les mythomanes malins et résultent des hétéroaccusations calomnieuses et des dénonciations criminelles mensongères de ces malades.
En présence d’accusations criminelles, émanées de certains sujets et dénonçant certains attentats, les magistrats devraient toujours « soupçonner le danger et donner la parole à l’expert » (Garnier).

Но наиболее серьезные судебно-медицинские ситуации создаются злокачественными мифоманами и проистекают из клеветнических обвинений других лиц и лживых уголовных доносов этих больных.
Перед лицом уголовных обвинений, исходящих от некоторых лиц и сообщающих о некоторых преступлениях, судьи должны всегда «подозревать опасность и предоставить слово эксперту» (Гарнье).

Le transfert du domaine judiciaire dans le domaine médical de ces affaires aurait évité bien des erreurs judiciaires; longue est la liste de ces erreurs, depuis l’affaire de La Roncière jusqu’à celle d’Eugénie Laroche, rapportée au Congrès de Marseille par Vallon, et dans laquelle furent condamnés aux travaux forcés à perpétuité Jamet et Léger, accusés de viol par une enfant de treize ans, et reconnus innocents après un long séjour au bagne.
L’expertise médico-légale s’impose, dans ces affaires d’accusations, comme un indispensable moyen d’information, destiné, en dehors des résultats de l’enquête judiciaire, à mettre en évidence, par la formule même de l’accusation et l’étude du sujet accusateur, le fondement pathologique et l’inanité du roman criminel.

Перенос этих дел из судебной области в медицинскую область позволил бы избежать многих судебных ошибок; длинен список этих ошибок, от дела Ла Ронсьера до дела Эжени Ларош, сообщенного на Конгрессе в Марселе Валлоном, и в котором были приговорены к пожизненным каторжным работам Жаме и Леже, обвиненные в изнасиловании тринадцатилетнего ребенка и признанные невиновными после долгого пребывания на каторге.
Судебно-медицинская экспертиза необходима в этих обвинительных делах как незаменимое средство информации, предназначенное, помимо результатов судебного следствия, выявить самой формулировкой обвинения и изучением обвиняющего субъекта патологическую основу и беспочвенность преступного вымысла.

L’étude de l’expert éclaire singulièrement en de tels cas le dossier de l’instruction, и peut suffire souvent à apporter aux magistrats la solution médico-légale du problème judiciaire.
La question de la responsabilité pénale et civile encourue par les accusateurs, du fait de leurs dénonciations fausses ou mensongères, mérite d’être discutée dans chaque cas particulier.
Les mythomanes pervers, qui mettent au service de leurs vices et de leurs appétits, leurs aptitudes au mensonge et leur talent de fabulation, créent des situations sociales et judiciaires dont on peut, par les débats de l’affaire Humbert, mesurer l’ampleur et la complexité.

Исследование эксперта чрезвычайно освещает в таких случаях следственное дело и часто может быть достаточным, чтобы предоставить судьям судебно-медицинское решение судебной проблемы.
Вопрос об уголовной и гражданской ответственности, которую могут понести обвинители вследствие их ложных или лживых доносов, заслуживает обсуждения в каждом отдельном случае.
Извращенные мифоманы, которые ставят на службу своим порокам и своим влечениям свои способности ко лжи и свой талант к фабуляции, создают социальные и судебные ситуации, чей размах и сложность можно измерить по судебным прениям дела Юмбер.

L’aliéniste qui, dans de semblables occasions judiciaires, essaierait de démontrer la nature pathologique du processus, étudié dans ses origines et son évolution, et tenterait de ramener les débats judiciaires à l’histoire médico-légale d’un cas de fabulation fantastique, encourrait l’accusation de paradoxe, et se heurterait à l’incrédulité générale.
Et cependant, l’aliéniste qui tracerait devant le Tribunal et le jury cette étude de psychopathologie individuelle et sociale serait dans la vérité psychiatrique et médico-légale.

Психиатр, который в подобных судебных случаях попытался бы доказать патологическую природу процесса, изученного в его истоках и развитии, и попытался бы свести судебные прения к судебно-медицинской истории случая фантастического фабуляции, навлек бы на себя обвинение в парадоксе и столкнулся бы с всеобщим недоверием.
И, однако, психиатр, который представил бы перед Трибуналом и жюри это исследование индивидуальной и социальной психопатологии, был бы в истине психиатрической и судебно-медицинской.

Mais les temps ne sont pas mûrs pour de telles démonstrations, et l’opinion publique se refuse encore à considérer comme malades des sujets capables de mettre au service de leurs perversions de telles ressources intellectuelles.
Chaque âge a, toutes proportions gardées, ses procès de sorcellerie; mais nous pouvons, au nom des progrès déjà accomplis, prévoir dans la justice de l’avenir, une intervention de plus en plus large et de plus en plus féconde de la Psychiatrie médico-légale.

Но времена еще не созрели для таких доказательств, и общественное мнение все еще отказывается считать больными субъектов, способных поставить на службу своим перверсиям столь значительные интеллектуальные ресурсы.
Каждый век имеет, при соблюдении всех пропорций, свои процессы о колдовстве; но мы можем, во имя уже достигнутых успехов, предвидеть в правосудии будущего все более широкое и все более плодотворное участие Судебной психиатрии.

Un temps viendra, Messieurs, où la Justice, éclairée par la Médecine, cessera de voir des coupables à châtier, dans des sujets qui, comme les mythomanes que nous venons d’étudier, ne sont que des malades à isoler, ou des infirmes qu’il faut soustraire, par un internement définitif, à la société dont ils compromettent l’ordre et la sécurité.
L’heure de ces temps nouveaux sonnera, lorsque la Médecine, arrivant enfin à imposer les résultats de son observation au législateur, substituera dans l’esprit de la loi, aux principes surannés des vieilles philosophies, les conclusions positives de la Psychiatrie moderne.

Настанет время, господа, когда Правосудие, просвещенное Медициной, перестанет видеть виновных, подлежащих наказанию, в субъектах, которые, подобны мифоманам, которых мы только что изучили, в больных, подлежащих изоляции, или недужных, которых нужно изъять путем окончательного интернирования из общества, чей порядок и безопасность они подрывают.
Час этих новых времен пробьет, когда Медицина, достигнув наконец того, чтобы навязать результаты своих наблюдений законодателю, заменит в духе закона устаревшие принципы старых философий позитивными выводами Современной психиатрии.

Extrait du « Bulletin Médical » des 25 mars, 1er et 8 avril 1905

Извлечение из «Медицинского бюллетеня» от 25 марта, 1 и 8 апреля 1905 года

TABLE DES MATIÈRES
Définition
Activité mythique normale de l’enfant...
La mythomanie pathologique...
a) La mythomanie chez l’enfant normal...
b) La mythomanie chez l’adulte...
Associations pathologiques de la mythomanie...
Conclusions médico-légales...
ОГЛАВЛЕНИЕ
Определение
Нормальная мифическая активность ребенка...
Патологическая мифомания...
a) Мифомания у нормального ребенка...
b) Мифомания у взрослого...
Патологические ассоциации мифомании...
Судебно-медицинские выводы...