Cette conception spatiale du sujet nous est apparue avec la considération d’une certaine classe de surfaces topologiques, nommée «surface de Riemann», définie par une fonction analytique.
Такое пространственное понимание субъекта возникло при рассмотрении определённого класса топологических поверхностей, называемых «поверхностями Римана», определяемых аналитической функцией.
Riemann, savant et mathématicien du XIXème siècle, avait génialement résolu, dans le cadre de la théorie des fonctions analytiques à variables complexes, le cas anormal d’une fonction multiforme.
Риман, ученый и математик XIX века, блестяще решил в рамках теории аналитических функций комплексных переменных аномальный случай многоформенной функции.
C’est le cas - je ne fais que le mentionner - d’une variable (relative à un nombre complexe, par exemple racine carré de z ) à laquelle correspond plus d’une fonction. Afin de lever l’obstacle d’une irrégularité gênante pour d’autres calculs (calcul intégral), Riemann sort du champ propre des fonctions algébriques et recourt à l’espace géométrique, voire à l’imaginaire de l’espace.
Речь идёт о случае — я лишь упоминаю об этом — переменной (относительно комплексного числа, например, квадратного корня из z), которой соответствует более одной функции. Чтобы преодолеть препятствие в виде нерегулярности, которая создавала бы проблемы для других вычислений (интегрального исчисления), Риман вышел за пределы собственно области алгебраических функций и обратился к геометрическому пространству, или даже к воображаемой (*прим.пер. на русском «мнимой») области пространства.
Ainsi, il procède à une multiplication de la variable en autant de valeur qu’il y a de fonctions.
Au lieu donc de chercher à réduire le nombre de fonctions et accorder une fonction à une variable, il trouve ce même accord en découpant la valeur de la variable, en un mot, au lieu de diminuer les fonctions, il démultiplie les variables.
Таким образом, он умножил переменную на столько значений, сколько существует функций. Вместо того чтобы пытаться уменьшить количество функций и присваивать функцию переменной, он добивается того же результата, деля значение переменной; короче говоря, вместо уменьшения количества функций он умножает переменные.
Or cette multiplication aura, tout au moins dans cette démarche de Riemann (cela a été modifié depuis), un support spatial, topologique. Il dresse en hauteur un bâti composé de feuillets superposés, chacun correspondant à une valeur et l’ensemble recouvrant le plan des nombres complexes.
Le nombre d’étages ou de feuillets peut, selon le genre de surface, monter à l’infini.
C’est cette structure, précisément, que l’on nomme « surface de Riemann ».
Это умножение, по крайней мере, в подходе Римана (хотя впоследствии он был изменен), имеет пространственную, топологическую основу. Он строит вертикальную структуру, состоящую из наложенных друг на друга слоев, каждый из которых соответствует определенному значению, и вся структура покрывает плоскость комплексных чисел.
Число слоев может быть бесконечным, в зависимости от типа поверхности.
Именно эта структура и называется «поверхностью Римана».
L’analogie d’une analyse de ce type avec le sujet est pour nous remarquable.
Pourquoi ne pas supposer - quitte à nous reprendre - que le sujet subit le même accroissement, le même feuilletage que Riemann faisait subir à la valeur de la variable et supposer encore que si le sujet se multiplie ainsi à la mesure des signifiants composant de la chaîne, il finit par s’y identifier ?
Аналогия между анализом такого типа и субъектом для нас поразительна.
Почему бы не предположить — даже если нам придётся пересмотреть свою точку зрения — что субъект проходит тот же рост, то же наслоение, которому Риман подверг значение переменной, и предположить далее, что если субъект умножается таким образом по мере составления цепи означающими, то, в конечном итоге, он с ней идентифицируется?
Nous savons bien que ceci signifierait libérer le sujet de toute attache au système, puisque ce système, il le devient.
Nous savons aussi qu’il existe un nom pour désigner cette assimilation du sujet à la chaîne : le sujet supposé savoir.
Мы прекрасно знаем, что это означало бы освобождение субъекта от любой привязанности к системе, он ей становится.
Мы также знаем, что существует название, чтобы обрисовать эту ассимиляцию субъекта с цепью: субъект предположительно знающий.
Nous savons encore, comme j’ai essayé de l’expliquer, qu’il ne faut pas confondre la négation du sujet et dépendance du sujet : – qu’une chose est de dire que le sujet n’est pas, – et une autre qu’il s’aphanise.
Tout, ceci, nous le savons.
Mais d’ordinaire, quand les psychanalystes que nous sommes pratiquent aussi bien la théorie que l’analyse, ce sujet glisse entre nos doigts, nous raisonnons et philosophons comme si en fait le sujet n’était qu’un ornement surajouté, un « joker » commode dans le jeu théorique.
Мы знаем дальше, как я пытался объяснить, что не следует путать отрицание субъекта с зависимостью субъекта: одно дело сказать, что субъект не существует, и совсем другое — сказать, что он афанизируется.
Всё это нам известно.
Но обычно, когда психоаналитики, как мы, практикуем также хорошо теорию в анализе, этот субъект ускользает сквозь пальцы; мы рассуждаем и философствуем так, как будто субъект всего лишь дополнительное украшение, удобный «Джокер» в теоретической игре.
Tout se passe comme si nous étions « sujettistes » de pensée mais « formaliste » de cœur.
Or quand nous proposons, avec l’appui de la surface de Riemann, de voir le sujet se feuilleter et disparaître, nous sommes en train de confirmer cette intuition, mieux : peut-être sommes nous en train de l’interroger comme un symptôme au lieu d’essayer obstinément de la corriger.
Le terrain serait alors plus dégagé pour reconnaître aisément la nécessité d’approfondir l’aphanisis effective du sujet, et du même coup, en conséquence, de retravailler la dimension imaginaire du moi.
À partir de nos formulations sur le sujet, c’est tout ce thème du moi et de l’intuition qui s’offre à l’examen.
Все складывается так, будто мы были «субъективистами» в мыслях, но «формалистами» в сердце.
Или, когда мы предлагаем, при поддержке поверхности Римана, увидеть субъект перелистывающим себя и исчезающим, мы находимся в процессе подтверждения этой интуиции, возможно лучше, чтобы мы рассматривали это как симптом, а не упорно пытались его исправить.
Тогда почва станет более расчищенной чтобы легко распознать необходимость углубиться в фактический афанизис субъекта и, иными словами, соответственно, переработать воображаемое измерение «я».
Исходя из наших формулировок о субъекте, вся эта тема «я» и этой интуиции, предлагается подвергнуть экзамену.
Si le sujet reste confiné à la chaîne comme nous le supposons, s’impose alors la nécessité de nous pencher sur la portée de l’instance imaginaire du moi et d’analyser plus à fond son rapport à l’intuition.
Если субъект остается ограниченным цепочкой, как мы это предполагаем, тогда возникает необходимость нацелиться на сферу применения воображаемой инстанции «я» и более тщательно проанализировать ее отношение с этой интуицией.
Такое пространственное понимание субъекта возникло при рассмотрении определённого класса топологических поверхностей, называемых «поверхностями Римана», определяемых аналитической функцией.
Riemann, savant et mathématicien du XIXème siècle, avait génialement résolu, dans le cadre de la théorie des fonctions analytiques à variables complexes, le cas anormal d’une fonction multiforme.
Риман, ученый и математик XIX века, блестяще решил в рамках теории аналитических функций комплексных переменных аномальный случай многоформенной функции.
C’est le cas - je ne fais que le mentionner - d’une variable (relative à un nombre complexe, par exemple racine carré de z ) à laquelle correspond plus d’une fonction. Afin de lever l’obstacle d’une irrégularité gênante pour d’autres calculs (calcul intégral), Riemann sort du champ propre des fonctions algébriques et recourt à l’espace géométrique, voire à l’imaginaire de l’espace.
Речь идёт о случае — я лишь упоминаю об этом — переменной (относительно комплексного числа, например, квадратного корня из z), которой соответствует более одной функции. Чтобы преодолеть препятствие в виде нерегулярности, которая создавала бы проблемы для других вычислений (интегрального исчисления), Риман вышел за пределы собственно области алгебраических функций и обратился к геометрическому пространству, или даже к воображаемой (*прим.пер. на русском «мнимой») области пространства.
Ainsi, il procède à une multiplication de la variable en autant de valeur qu’il y a de fonctions.
Au lieu donc de chercher à réduire le nombre de fonctions et accorder une fonction à une variable, il trouve ce même accord en découpant la valeur de la variable, en un mot, au lieu de diminuer les fonctions, il démultiplie les variables.
Таким образом, он умножил переменную на столько значений, сколько существует функций. Вместо того чтобы пытаться уменьшить количество функций и присваивать функцию переменной, он добивается того же результата, деля значение переменной; короче говоря, вместо уменьшения количества функций он умножает переменные.
Or cette multiplication aura, tout au moins dans cette démarche de Riemann (cela a été modifié depuis), un support spatial, topologique. Il dresse en hauteur un bâti composé de feuillets superposés, chacun correspondant à une valeur et l’ensemble recouvrant le plan des nombres complexes.
Le nombre d’étages ou de feuillets peut, selon le genre de surface, monter à l’infini.
C’est cette structure, précisément, que l’on nomme « surface de Riemann ».
Это умножение, по крайней мере, в подходе Римана (хотя впоследствии он был изменен), имеет пространственную, топологическую основу. Он строит вертикальную структуру, состоящую из наложенных друг на друга слоев, каждый из которых соответствует определенному значению, и вся структура покрывает плоскость комплексных чисел.
Число слоев может быть бесконечным, в зависимости от типа поверхности.
Именно эта структура и называется «поверхностью Римана».
L’analogie d’une analyse de ce type avec le sujet est pour nous remarquable.
Pourquoi ne pas supposer - quitte à nous reprendre - que le sujet subit le même accroissement, le même feuilletage que Riemann faisait subir à la valeur de la variable et supposer encore que si le sujet se multiplie ainsi à la mesure des signifiants composant de la chaîne, il finit par s’y identifier ?
Аналогия между анализом такого типа и субъектом для нас поразительна.
Почему бы не предположить — даже если нам придётся пересмотреть свою точку зрения — что субъект проходит тот же рост, то же наслоение, которому Риман подверг значение переменной, и предположить далее, что если субъект умножается таким образом по мере составления цепи означающими, то, в конечном итоге, он с ней идентифицируется?
Nous savons bien que ceci signifierait libérer le sujet de toute attache au système, puisque ce système, il le devient.
Nous savons aussi qu’il existe un nom pour désigner cette assimilation du sujet à la chaîne : le sujet supposé savoir.
Мы прекрасно знаем, что это означало бы освобождение субъекта от любой привязанности к системе, он ей становится.
Мы также знаем, что существует название, чтобы обрисовать эту ассимиляцию субъекта с цепью: субъект предположительно знающий.
Nous savons encore, comme j’ai essayé de l’expliquer, qu’il ne faut pas confondre la négation du sujet et dépendance du sujet : – qu’une chose est de dire que le sujet n’est pas, – et une autre qu’il s’aphanise.
Tout, ceci, nous le savons.
Mais d’ordinaire, quand les psychanalystes que nous sommes pratiquent aussi bien la théorie que l’analyse, ce sujet glisse entre nos doigts, nous raisonnons et philosophons comme si en fait le sujet n’était qu’un ornement surajouté, un « joker » commode dans le jeu théorique.
Мы знаем дальше, как я пытался объяснить, что не следует путать отрицание субъекта с зависимостью субъекта: одно дело сказать, что субъект не существует, и совсем другое — сказать, что он афанизируется.
Всё это нам известно.
Но обычно, когда психоаналитики, как мы, практикуем также хорошо теорию в анализе, этот субъект ускользает сквозь пальцы; мы рассуждаем и философствуем так, как будто субъект всего лишь дополнительное украшение, удобный «Джокер» в теоретической игре.
Tout se passe comme si nous étions « sujettistes » de pensée mais « formaliste » de cœur.
Or quand nous proposons, avec l’appui de la surface de Riemann, de voir le sujet se feuilleter et disparaître, nous sommes en train de confirmer cette intuition, mieux : peut-être sommes nous en train de l’interroger comme un symptôme au lieu d’essayer obstinément de la corriger.
Le terrain serait alors plus dégagé pour reconnaître aisément la nécessité d’approfondir l’aphanisis effective du sujet, et du même coup, en conséquence, de retravailler la dimension imaginaire du moi.
À partir de nos formulations sur le sujet, c’est tout ce thème du moi et de l’intuition qui s’offre à l’examen.
Все складывается так, будто мы были «субъективистами» в мыслях, но «формалистами» в сердце.
Или, когда мы предлагаем, при поддержке поверхности Римана, увидеть субъект перелистывающим себя и исчезающим, мы находимся в процессе подтверждения этой интуиции, возможно лучше, чтобы мы рассматривали это как симптом, а не упорно пытались его исправить.
Тогда почва станет более расчищенной чтобы легко распознать необходимость углубиться в фактический афанизис субъекта и, иными словами, соответственно, переработать воображаемое измерение «я».
Исходя из наших формулировок о субъекте, вся эта тема «я» и этой интуиции, предлагается подвергнуть экзамену.
Si le sujet reste confiné à la chaîne comme nous le supposons, s’impose alors la nécessité de nous pencher sur la portée de l’instance imaginaire du moi et d’analyser plus à fond son rapport à l’intuition.
Если субъект остается ограниченным цепочкой, как мы это предполагаем, тогда возникает необходимость нацелиться на сферу применения воображаемой инстанции «я» и более тщательно проанализировать ее отношение с этой интуицией.
Анна Кондякова
